Но глубоко в душе знала — это был банальный страх. И пусть прошло достаточно времени, чтобы мы стали по-настоящему взрослыми, а парни, скорее всего, давно переехали из родительского гнезда в другое место и живут отдельно. Я боялась попасть в тот самый мизерный процент случайности, когда встреча станет неизбежной.

Столкнуться с прошлым лицом к лицу так конкретно пока готова не была.

Ключ провернулся туго и с неприятным звуком, но замок приветственно щелкнул, открываясь. А я в очередной раз про себя порадовалась тому, что не выбросила ключи тогда, когда решительно избавлялась от всего, что могло меня связывать с прошлым. И тут же глубоко вздохнула, медленно открывая дверь и делая шаг в квартиру.

На меня тут же пахнуло затхлостью и тем самым запахом, что сводил меня с ума последние годы жизни здесь. Въевшийся перегар, сигаретный дым, что-то несвежее… для меня до сих пор так пахла грязь. Не та, что прилипает к ботинкам на улице, а другая — та, что в душе.

Задумчиво прошлась по комнатам, отмечая беспорядок и толстый слой пыли. Прожженные сигаретами обивки и замызганные потрепанные шторы. В моей комнате все было перевернуто вверх дном, всюду валялся мусор и хлам. Словно я никогда тут не жила. Или кто-то очень хотел забыть об этом.

Работы предстояло много.

Эта квартира и была, по сути, той самой причиной, по которой мне пришлось вернуться. Тогда, шесть лет назад, в полиции целиком и полностью поверили моим словам и плотно взялись за разработку Валерия. В свете того, что у него за спиной уже было два срока за грабежи, один из которых с разбоем, ничего хорошего от него не ждали. Как оказалось — не зря.

Валерий вместе с подельниками орудовал в области, нападая на прилично выглядящих людей, выходящих из электричек, магазинов, банков. Следили за ними, поджидая, пока вокруг не окажется свидетелей, а затем грабили, угрожая сначала ножом, а затем и где-то раздобытым пистолетом. Не гнушались ключами от квартир, вынося и оттуда ценности. Брали в основном драгоценности и деньги — с техникой они бы привлекли ненужной внимание, да и реализация затруднялась в разы. А затем уезжали в наш город на той же электричке или рейсовом автобусе, легко заметая все следы.

Их было трое — все из одной тюрьмы, сдружившиеся на последней отсидке и вышедшие практически в одно время. Та база отдыха, о котором с такой гордостью рассказывала мать, была лишь прикрытием. На самом деле там просто было удобно снять отдельный домик и без лишних глаз встречаться с покупателями на ворованное. А так как промышляли они таким образом около полугода, можно легко представить размеры «дохода»…

Все это я узнала на суде, на котором мне пришлось присутствовать, как свидетелю. Для этого мне пришлось вернуться через четыре месяца после отъезда, несмотря на учебу — отлично закрытая сессия сослужила прекрасную службу, позволив без проблем перевестись в медицинский институт в городе Татьяны. Тогда я два дня жила у Леси, стараясь не выходить на улицу без крайней на то нужды. А после снова уехала — думала, что на этот раз навсегда.

Но получилось только на шесть лет.

Мать тоже посадили, хотя я была уверена, что этого не случится. Но оказалось, она прекрасно знала о том, как и чем «зарабатывает» ее любовник. И даже с удовольствием участвовала, выполняя мелкие поручения — складывала деньги на счет в банке, снимала те самые домики и так далее. Собственное благополучие с лихвой перевесило остатки совести…

Валерию дали двенадцать лет — по совокупности всего, плюс признали организатором. Не зря мне показались странными «ржавые» следы на тех украшениях в коробке — одну из пострадавших они пырнули ножом в живот, слишком уж она сопротивлялась. Девушка выжила, но реабилитация предстояла нешуточная, и это не говоря о моральной травме. Подельникам досталось чуть меньше — по десятке на брата. А маме, можно сказать, повезло — всего пять лет колонии.

Сожалела ли я о том, что сделала? Да, конечно. В какой-то мере. Несмотря ни на что, осознавать себя виноватой в том, что посадила собственную мать, было не слишком приятно. Но здравый смысл раз за разом осаживал мою совесть, напоминая о том, что взрослые люди сами выбирают свой путь. И моя мать — далеко не жертва и прекрасно осознавала, что творит и зачем. Поэтому самой себе я не врала — если бы передо мной вновь встал выбор, идти в полицию или нет, поступила бы точно так же.

Тогда, увидев на суде, она в ярости прокляла меня. Сказала, что больше у нее нет дочери. И чтобы я никогда не появлялась больше в ее жизни.

Что ж… так и случилось. Только причина оказалась совсем другой — она умерла, так и не дождавшись освобождения. На зоне ее поведение оставляло желать лучшего — конфликты, драки, попытка побега. За последнюю ей добавили срок еще на два года. А почти полгода назад ее зарезали в очередной драке невесть откуда появившееся заточкой…

Меня нашли спустя месяц — через документы о переводе. Я выслушала новости спокойно, даже отстраненно. А потом, придя домой, долго лежала и смотрела в потолок, пытаясь осознать услышанное. Но слез не было. Только сожаление о загубленной судьбе в общем-то довольно молодой женщины.

И теперь мне предстояло вступить в наследство — глупо было терять квартиру, половина которой и так принадлежала мне. И даже более чем внушительные долги за коммуналку не пугали — работа приносила очень хороший доход, чтобы успеть поднакопить без каких-либо сложностей. Да и свое жилье купить рядом с теткой совсем не помешало бы — меня никто не гнал, ни в коем случае. Но у них скоро будет малыш, а я… а я просто не хотела мешать.

Поэтому приехала почти за месяц до оформления документов у нотариуса, чтобы привести квартиру в порядок и сделать косметический ремонт. А сразу после формальностей — выставить ее на продажу. И очень надеялась, что это не займет больше двух-трех месяцев. Даже, если придется чуть снизить цену.

И теперь у меня было целых два дня для того, чтобы разгрести накопившийся мусор. В понедельник меня уже ждали на новой работе. И я до сих пор не знала, как я к этому отношусь…

Получилось, в общем-то, почти случайно. Я уже полтора года работала в обычной поликлинике, подрабатывая в частной клинике и иногда — дежурствами в областной больнице. Но, если с последними вопросов не возникало по поводу моей долгой отлучки, то с основным местом работы надо было что-то решать. Поэтому, недолго думая, я написала два заявления — на увольнение и на бессрочный отпуск, и пошла к начмеду за советом. Наш начмед, Виталий Григорьевич, был прекрасным человеком и специалистом, больше двадцати лет отработавшим обычным врачом. А в последние годы его пригласили преподавать на кафедру, где мы с ним и познакомились. После выпуска из интернатуры, он позвал меня к себе, а я с удовольствием согласилась.

И теперь, внимательно меня выслушав, он порвал заявление на увольнение и взял в руки телефон. Оказалось, что главврач больницы в моем городе его хороший знакомый. С временным трудоустройством проблем не возникло.

Кроме одной.

Но это мелочь. И я очень надеялась, что она не обойдется мне слишком дорого…

Время пролетело незаметно. За эти пару дней я успела много и немного одновременно. Пришлось нанять двух грузчиков — сама бы все это выносила еще месяц. На свалку отправилось пакетов двадцать обычного мусора, четыре коробки с банками и бутылками, изгрызенный молью и временем ковер, куча хлама с антресолей, пар пятнадцать старой стоптанной обуви, дышащий на ладан шкаф, разваливающийся стол, два разломанных табурета и многое другое. Даже удивительно, как все это умудрилось поместиться в небольшую двухкомнатную квартиру!

После выноса всего ненужного пришлось заняться «нужным». Я драила каждый сантиметр, проклиная всех и вся. Дверцы шкафчиков, плита со всех сторон, холодильник изнутри и снаружи, посуда, полки, стены, кафель в ванной и кухне — все требовалось не просто отмыть, а еще и отчистить порошком и металлической губкой. Иногда приходилось брать в руки нож — по-другому многолетняя грязь отшкрябываться категорически отказывалась.