И в тот момент, когда за его спиной захлопывается дверь, окончательно ставя точку в неприятном инциденте, я, наконец, выдыхаю.

— Спасибо, — благодарно улыбаюсь, обхватывая себя руками в странном ощущении, — я успела испугаться. Отвыкла уже от таких неожиданностей…

А сама пытаюсь понять, что со мной творится. Вроде все понятно и хорошо закончилось, вот только внутри царит непонятное чувство… знакомое и в то же время какое-то неправильное…

А через мгновение понимаю…

То же самое было, когда он встал между мной и Енотом, который пытался поцеловать меня на Пашкиной даче. И потом, когда Вовка один раскидал друзей Енота в квартире мачехи. И с тем наркоманом…

Защищенность. Надежность. Причем не просто в качестве каких-то абстрактных понятий или вещей. Человеческая. Более того — это уверенность женщины в том, что ее мужчина всегда ее прикроет. Не разбираясь. Не спрашивая. Не считаясь с количеством и качеством опасности. Просто сделает все, чтобы она оказалась в безопасности. За широкой спиной…

Вот только это больше не мой мужчина.

Или…

Нет, не мой. Не мой! А чувство все равно то же самое, и ему плевать на доводы разума. Да и те звучат все тише.

Почему, Вовка? Почему все так получилось? Ведь ты же никогда не давал повода в тебе сомневаться. Только в тот раз…

Или все же Тома права?

И снова страх… снова ледяные иглы впиваются в нежную ткань души, раня и заставляя прятаться глубже. Нам надо поговорить — понимание уже оформилось, но страх не дает ему подойти ближе и окрепнуть. Потому что больше всего на свете я сейчас боюсь дать себе надежду, что все было не так, как я тогда решила. А затем услышать, что Вова и вправду выбирал из двух зол меньшее.

Потому что понять это можно. Простить — нельзя.

А второй раз пережить все заново… тоже нельзя.

И сопротивляться самой себе невозможно…

И что в итоге делать, непонятно…

Поэтому я только сильнее сжимаю руки, будто пытаясь защитить сама себя. А затем поднимаю глаза, понимая, что задумалась. Но Вова все это время терпеливо ждет, рассматривая меня в затемненном закутке маленькой прихожей.

И я обращаю внимание на еще одно обстоятельство — странно, что не заметила этого раньше. Теперь ответ на вопрос, почему Вова не боится запачкаться, у меня появился.

И от наглядной демонстрации этого самого ответа, я тут же покраснела…

Странная реакция. Ведь я уже давно не школьница, а голое тело мною изучено снаружи и изнутри досконально — спасибо профессии и работе. Да и кроме пациентов, в моей жизни были мужчины. Разной комплекции, разной степени обнаженности…

Вот только Вова разительно отличался от любого из них.

Потому что только с ним у меня появлялось жгучее желание прикоснуться. Непреодолимое. Почти фанатичное. Руками, губами, кожей — без разницы. И какая-то настоящая магия заставляла чувствовать его близость всем существом…

Он изменился. Походы в спортзал, возраст или генетика — не имело значения, сейчас от тела прежнего Вовы осталось не так много. Пожалуй, только гладкая кожа и темная дорожка, уходящая за пояс джинсов. Мышцы окрепли и оформились, на животе просматривались те самые «кубики» — не как у идейных спортсменов, но все же вполне различимо, а вид плеч и рук заставил сглотнуть слюну — безумно хотелось провести по ним ладонями. Ощутить… почувствовать… запомнить… Но я только молча смотрела.

И Вова смотрел.

И сомнений не было — желания в этот момент у нас были одни на двоих… Время растянулось, замедлившись до неспешного шага улитки. Мы стояли друг напротив друга и не могли вырваться из этого странного дурмана собственной близости. И отпустить друг друга тоже не получалось... Не знаю, что чувствовал Вова, а я разрывалась между желаниями и необходимостью уйти. Разум твердил, что это неправильно, что я не должна так реагировать на парня, не должна так пристально разглядывать, не должна закусывать нижнюю губу в безумном желании поцелуя. А тело протестовало. И делало это отнюдь не скромно... Организм словно наэлектризовался от происходящего, а яркие фантазии только ухудшали ситуацию. Мне казалось, что если Вова просто ко мне прикоснется, я не смогу сдержать стона — просто не переживу шквала импульсов от ставшей запредельно чувствительной кожи. А от поцелуя — умру…

Но какая же это желанная сейчас смерть!

Тихие неровные частые вдохи и распахнутые глаза — и даже моргать немыслимо, чтобы не пропустить ни одного мгновения этого волшебства. Вова не двигается, только смотрит, так же, как и я. С одной разницей — челюсти на миг сжимает крепко-крепко, словно внутренняя борьба отнимает силы…

А еще через два вдоха — расслабляет, будто принимая решение.

И я странной смесью ощущений — от звенящего предвкушения до холодящего внутренности сомнения, распахнув глаза, кажется, еще шире, понимаю, что расстояние между нами сокращается, а лицо мужчины медленно приближается к моему.

И с трудом сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза, не желая пропускать ни секунды этого бесконечно долгого процесса. Где само ожидание мучает и распаляет одновременно, не давая пошевелиться.

Где я все еще могу все изменить…

И впервые за все это время, в того момента, как я вернулась, не уверена, что хочу что-то менять…

А через секунду сильно вздрагиваю.

И это вовсе не от прикосновения Вовы, как мне больше всего в этот момент хотелось. Телефон в заднем кармане шорт начинает вибрировать до боли неожиданно, добивая звуковым эффектом. С размаху уничтожая то, что еще мгновение назад окружало нас с Вовой.

И я в шоке от того, насколько сильно меня это расстроило.

Настолько, что хочется разбить телефон на мелкие запчасти, наплевав на неизвестного абонента.

С трудом, но я сдерживаю этот необдуманный порыв. Волшебство исчезло, и даже если сейчас отключить продолжающий истошно надрываться знакомой мелодией аппарат, ничего не вернуть. Поэтому, я лезу в карман, отворачиваясь от мужчины, но продолжая чувствовать его взгляд на себе. И снова закусываю губу, когда слышу тяжелый вздох за спиной.

— Слушаю, — раздраженно и неприветливо, но мне сейчас не до этикета. В мыслях раздрай, тело ноет от неудовлетворенного желания. Впервые за столько лет… и снова только с ним…

Но теперь мне не хочется убегать и скандалить. Я устала. От собственных мыслей, чувств и желаний. От того, что каждый раз надо уговаривать себя, что происходящее неправильно, а мои собственные реакции — непозволительны. И шесть лет разлуки не изменили ровным счетом ничего.

Я так и не смогла стать без него счастливой. Жить — смогла, в конце концов, от такого не умирают. А вот какая она, эта самая жизнь…

И сейчас я бы все отдала, если бы Вова просто подошел и прижал меня к себе. Без подтекста, без тайного и явного влечения. Просто прижал и обнял. Так, как может только он — окутывая запахом и чувством защищенности. И сказал, что все будет хорошо. Просто хорошо… с ним…

Но Вова не спешит.

А еще через полминуты я забываю и о нем, и о том, что случилось.

Растерянно смотрю на экран телефона еще несколько мгновений после того, как собеседник отключается, а затем тяжело опускаюсь на поверхность прихожей под крючками для одежды.

— Насть, что случилось? — Я не смотрю на него, наповал сраженная новостями, и Вова подходит вплотную, присаживаясь передо мной на корточки.

Я медленно перевожу взгляд, все еще пытаясь переварить услышанное, а мои ладони тут же оказываются в плену других — теплых и сухих. Которые греют и успокаивают, мягко массируя. Совсем как раньше.

— Настя? — Вова начинает волноваться, слышу по голосу. И сглатываю, пытаясь промочить голос и найти слова, которые неожиданно разбежались из памяти.

— Это Андрей, — мужчина напрягается, чуть крепче сжав мои руки в своих, но тут же расслабляется, услышав продолжение, — муж Татьяны, моей тети, помнишь? Это же ты тогда убедил меня ей написать. Это у ней я уехала, и все это время она поддерживала меня. Стала настоящей семьей, куда ближе матери…