— Владимир Евгеньевич! — пытаюсь изобразить возмущение, хмурясь, но я сама себе даже не верю. Хотя бы даже потому, что голос дрожит от разнокалиберных эмоций, а смотреть в глаза Вове просто не могу, — никуда я не убегаю! Рабочий день закончился и я, как все нормальные люди, имею полное право пойти по своим делам…

— Да, да, — хмыкает он с издевкой, от чего я распаляюсь еще сильнее, — именно поэтому ты с утра мастерски прячешься от меня!

Как же мне хочется стереть усмешку с его губ. Не поцелуем, пощечиной! И еще одной, вымещая всю горечь и разочарование!

— Я не прячусь! Я работаю! А уж что вы там себе надумали…

— Снова на «вы»? И что же случилось за те несколько часов, что мы не виделись, что ты меня так наказываешь?

Мастерская игра… но я уже никому не верю. Неужели он и правда думал, что ничего не узнаю об Оле? А если бы я внезапно пришла в гости, задумав сделать сюрприз? Адрес в наше время узнать не сложно. А там… а там другая девушка, в домашнем халатике и тапочках с помпонами, варит борщ и ждет любимого мужчину с работы… который на этой самой работе не стесняется целовать меня.

— Ничего, Владимир Евгеньевич. И я никого не наказываю, а «вы» — это обычное обращение к коллеге, не более.

Смотрит на меня так, будто я внезапно начала говорить на суахили. И удивление на этот раз не разыгрывает, действительно недоумевает. Но это злит не меньше вранья — как лишнее напоминание, какой я оказалась слабохарактерной дурой! Размякла, растаяла от взглядов и слов красивого мужика… а надо было головой думать, Настя! Головой! А не тем, что ниже…

— Не надо, Настя, — вздыхает так, словно сам пытается успокоиться. И начинает поглаживать мою руку. Зачем? Чтобы успокоилась? Да только меня чуть не передергивает от отвращения, — ты же сама понимаешь, насколько это бредово звучит. Объясни мне, что случилось? Давай поговорим…

— О чем? — Собственный голос звучит упрямо и зло, и я, наконец, смотрю на Вову в упор, не скрывая собственных эмоций. Давая понять, что разговаривать ни сейчас, ни когда-либо потом с ним желания не имею никакого. Хватит, наговорились уже. У меня на ближайшие десять лет от избытка информации стойкий гастрит уже.

— О том, что произошло вчера. И, видимо, сегодня. О нас, — мужчина откровенно теряется от моей реакции, а я едва сдерживаю злорадный оскал. На улыбку просто уже не способна.

— Нет никаких «нас», Владимир Евгеньевич, — цежу вполголоса, но едва ли спокойно. С каждой секундой мне хочется уйти все больше, а внутри снова буря. И скандал, который мне так не хотелось закатывать на людях в общем, и при Вове в частности, уже совсем не за горами, — нет, никогда не было и не будет! Из общих тем у нас осталась только работа, но и та — до 15:30. Сейчас 15:45. И я хочу домой!

Последний шанс вырваться проваливается с треском — отпускать меня никто не намерен, и даже эффект неожиданности не срабатывает. Руку держат слишком крепко, а я уже готова ее отгрызть, лишь бы меня оставили в покое. И в груди становится почему-то до слез обидно, что снова мои желания никого не волнуют.

— Да? Вчера ты думала иначе! — Вова повышает голос, но его недовольство вкупе с возмущением не идут ни в какое сравнение с тем, что творится внутри меня. Поэтому я едва сдерживаю саркастический хохот, мстительно выплевывая слова.

— Пара каких-то поцелуев, было бы о чем говорить! — позволяю себе фыркнуть и приподнять бровь в издевке. Намека достаточно, и почему-то даже сомнений нет, что он все вспомнит, — что только не случается с пьяной женщиной! Ведь это же порыв, ничего особенного, вам ли не знать?

По расширившимся на миг глазам мужчины напротив, понимаю, что попала в цель. И укол оказался достаточно болезненным…

— Я прекрасно помню, сколько ты выпила, — хмуро и тихо, но меня не остановить. И я продолжаю говорить, словно стараясь сделать больнее.

Словно пытаясь за все отомстить…

— Жаль, что ваши воспоминания настолько выборочные, — еще одна попытка высвободиться приводит лишь к тому, что Вова оказывается чуть ближе, — впрочем, я помню гораздо меньше. Хмель ударил в голову, вот и решила освежить воспоминания…

— Освежить? Теперь это так называется? — мне показалось, что выдержка Вовы лопнула с тихим звоном. От былой сдержанности не осталось и следа — его глаза сузились, а мне стало не по себе от силы эмоций, жарко вспыхнувших в их глубине.

И смогла только резко вдохнуть от испуга и неожиданности, когда меня схватили за плечи. Впервые настолько крепко, что еще чуть — и останутся синяки.

Вот только душа болит куда сильнее, стирая испуг едва ли не быстрее, чем я успеваю сделать второй вдох.

— Расскажи мне тогда, в какой момент тебе откликнулась память? Когда стонала под моими руками? Когда шептала мое имя? Или когда рвала мою рубашку, оставляя царапины на спине от нетерпения? Скажи мне, Ася!

— Аси больше нет! — Насколько мне нравилось это имя прежде, настолько же ненавистно прозвучало теперь. Лишний раз напоминая о том, что было между нами. Только между нами и только для меня. И я не выдержала, почти по-настоящему ненавидя мужчину напротив в этот момент, — нет, и никогда не будет!! И нас больше тоже нет!!

— Я тебе не верю! Чем больше ты упираешься, тем больше не верю! Вчера ты была настоящей! Моей! И то, что было между нами тогда, шесть лет назад…

— А что было?

Голос дрогнул. Да и злость схлынула, оставив после себя океан боли. Обида и горечь, мои верные подруги тогда и сейчас. Они оказались куда преданнее моего мужчины. И совсем не моего теперь, если уж говорить честно… Да и был ли вообще моим…

Я могла злиться, кричать, почти ненавидеть, но… именно, что «почти». Потому что это была только часть правды.

Любовь. Я его по-прежнему любила. Несмотря на случившееся, несмотря на всю боль и слезы. Любила так, как ни одного мужчину в жизни. И от этого все становилось только хуже.

Потому что невозможно любить и ненавидеть. Потому что это как вода и пламя — одно уничтожает другое, оставляя после себя пространство, непригодное для жизни в любом случае. Даже, если это — твоя собственная душа.

Я столько лет терпела и боролась с собой, что это стало чем-то обыденным и привычным. Как пудовый камень за пазухой, к которому привыкаешь, отрастив мышцы для комфортной ходьбы. Но если в какой-то момент камень убрать, позволив ощутить всю свободу и легкость, то по возвращении он покажется в сотню раз тяжелее и неудобнее…

Так и я… Смирилась, запрятала эмоции далеко и глубоко, чтобы лишний раз не будоражить сердце. Привыкла, позволив себе начать жить дальше… Только Вова решил вновь разбередить старые раны. А после того, как я почти поверила в то, что их можно залечить любовью, по ним прошлись едкой кислотой…

Да и была ли та любовь? Шесть лет назад и сейчас?

Мне не нужно было произносить этот вопрос вслух — ответ и так знала.

Ведь любимых не предают. Не обманывают. И не обменивают.

Так что, о какой любви речь? Я любила, без сомнения. А Вова… симпатия — да. Но не больше. И весомый удар по самолюбию, когда уехала. И желание любыми силами завладеть непокорной игрушкой, когда вернулась.

Сказок не бывает. Пора бы уже это выучить.

Но как же от этого горько…

Улыбаюсь одними губами, из последних сил маскируя собственную боль. Скрывая слезы, снова подкатившие к глазам.

И, наконец, говорю то, что давно держала в себе… открываясь первый и последний раз, чтобы окончательно закрыть эту мучительную историю.

— Ты так упорно твердишь о нашей истории, — получается тихо и безнадежно, но сил на большее уже нет, — истории чего? Любви?

Совсем не весело смеюсь, чувствуя, как неприятный звук царапает горло. Смеяться над собой всегда неприятно. И в сотню раз хуже, если предмет насмешки — доверчивое сердце.

— Только ты забываешь, что все было не так. Это история одной любви. Моей. История одной любви и двух предательств. И мне совсем неинтересно, чье предательство оказалось хуже.

— Настя…