— Нет, — голос будто не мой, а слова даются с таким трудом, будто я только учусь говорить, — как-то не успел…

— Странно, — в недоумении приподняла она бровь, — вы же вроде друзья.

Нет. Не друзья.

Я даже не знаю, как обозвать наши отношения теперь. По крайней мере, цензурно. Да и нецензурно тоже выражения явно недостаточны…

Боль. Снова та самая боль… а я ведь обещала себе, клялась, что больше никогда такого не допущу… но снова задыхаюсь, пытаясь глотнуть воздуха. Но он раскаленным свинцом обжигает легкие, усиливая и без того мучительную агонию…

Вот почему я такая дура? Почему?

И вопрос даже не в том, что я опять поверила Вове… даже зная, даже пережив уже одно предательство… но он был так убедителен, уговаривая ему поверить…

И я до сих пор до конца не верю Оле. Несмотря на беременность. Несмотря на все слова…

— Странно, и Тома мне ничего не говорила, — звучит жалко, знаю. Но теперь уже не до гордости. Хочу убедиться, хочу в этот раз до конца проверить факты.

Чтобы снова не поддаться на слова, которые до одури хочется услышать…

— Тома, — скривилась Оля так, что я поняла суть их отношений еще до того, как это прозвучало вслух, — я ей никогда не нравилась. У нас с Сергеем сложились прекрасные отношения, мы пришли работать в больницу почти в одно время. Ничего особенного, просто дружили, могли посмеяться или чай вместе попить. Тома ревновала страшно, а один раз закатила скандал прямо в отделении. Было очень неудобно. С тех пор мы с ним только здороваемся, а она меня ненавидит на ровном месте. Я ведь Вовку люблю…

Люблю…

И дыхание перехватывает от нового пореза на сердце…

— И еще, Анастасия Аркадьевна, — она лезет в карман халатика, а я понимаю, что ничего хорошего мне снова не скажут. И закусываю губу в попытке хоть как-то пережить этот поток жутких откровений, — я знаю, что вы с Вовой раньше были парой. Все в порядке, я не ревную, все давно прошло. Не обижайтесь, но он мне все рассказал. Нет-нет, без подробностей, в общих чертах! Но он до сих пор чувствует себя виноватым, это можно понять, и пытается как-то загладить свою вину…

Рассказал…

Загладить вину…

Так вот как это называется теперь. А я-то размечталась… растеклась наивной лужей, уверившись, что между нами остались чувства… что все можно забыть и простить…

— И я вас очень прошу, как женщина женщину, отпустите его, Анастасия Аркадьевна, — девушка серьезно смотрит мне в глаза, а я не могу оторвать взгляд, — мы давно вместе, у нас все серьезно, будет ребенок… Прошлое не вернуть. Вы же знаете, Вова человек очень принципиальный, и за тот поступок никогда себя не простит… Но это не повод рушить нашу жизнь. Поэтому простите его, пожалуйста. И отпустите…

Прикусила щеку изнутри сильнее. Слезы неумолимо накатывали, но я держалась. Хотя ком в горле вызывал почти физическую тошноту.

Но, как оказалось, Оля сказала еще не все.

— Вот, я вам вернуть хотела, — она протянула мне конверт, заставляя недоуменно приподнять бровь, — я считаю, что этому не место в нашем доме. Это ваше, а Вовке они только лишний раз обо всем напоминают. Пусть будут у вас, это правильнее…

Едва не роняю конверт в попытке открыть…

И понимаю, что ног уже не чувствую… и рук тоже… да и вообще…

В моих руках были фотографии. Те самые… Лицо скрыто, но Оля точно знает, чьи они… значит, все правда…

Господи, за что? За что все это снова происходит со мной? Как будто издевательски хохоча темный ангел раскручивает колесо моей судьбы, каждый раз с мерзкой ухмылкой останавливая его на одном и том же месте… возвращая меня к одному и тому же…

— Здесь только три, — сипло, глухо, но мне уже давно не до условностей, — где остальные?

Надежда. Робкая, но живучая скотина… сейчас я ее по-настоящему ненавижу… но и не спросить не могу. На этот раз до конца. Все надо выяснить до конца.

Пусть это и заставляет меня умирать на каждом новом слове, рвущем душу на мелкие куски.

— А вы не знаете? — Оля удивляется, а мне снова чудится злорадство в красивых глазах. — Использованы по назначению. Как и планировалось.

Минута тишины, и Ольга, тихо попрощавшись, уходит.

А я из последних сил прошу заглянувшего пациента еще пару минут подождать.

Встаю и подхожу к окну, распахивая его настежь. Пытаясь отдышаться и сдержать текущие по щекам слезы. Не замечая упавшие на пол фотографии…

И в тот момент, когда зубы начинают клацать от холода, а я ощущаю в себе способность двигаться без риска сорваться в истерику, телефон негромко жужжит в кармане входящим сообщением от знакомого до отвращения адресата.

И от одного имени в груди снова все сжимается, начиная кровоточить…

Я его без колебаний удаляю, не читая. И сжимаю кулаки, вдавливая ногти в кожу до кровоподтеков. Решительно затягивая волосы в хвост, принимая решение.

Хватит. Сегодня же позвоню Олегу. Оля права — жить прошлым глупо.

Поэтому, в конце концов, перестанем мучить тех, кто рядом в настоящем.

А Вова… Вова с этого дня больше для меня больше не существует.

До конца рабочего дня я не ответила еще на четыре сообщения и два звонка. В буфет тоже не пошла, несмотря на уговоры Томы. Основной причиной, само собой, стало опасение встречи с Вовой, но немалую роль играло мое собственное душевное состояние — я с трудом сдерживалась, чтобы не нагрубить девушке. А это было глупо и бессмысленно со всех сторон — она мне не подруга и ничем не обязана. Кто ж виноват, что я до сих пор не разучилась распускать язык и доверять первым встречным…

Пациенты прошли безликой волной, а я чувствовала себя роботом, способным только на базовые операции — посмотреть, померить, записать, отдать… посмотреть, померить… И если бы кто-то спросил, кого я смотрела только что — мужчину или женщину, не ответила бы.

Внутри все плавилось и бурлило. Вот только в отличие от той ситуации, что произошла шесть лет назад, уехать мне уже не хотелось. Обида оказалась настолько сильной, что руки дрожали в желании кого-нибудь придушить. В груди все горело таким огнем, что удерживать к себе это становилось с каждым часом все сложнее.

Вот только я всегда была ярым противником скандалов и сцен.

И сейчас разборки бы ничего не изменили, а мои претензии выглядели смешно и глупо.

Что спросить?

Почему не сказал, что у него другая женщина уже два года? Так вроде я сама уехала, не претендуя.

Почему распускал руки, заставляя потерять голову? Так ничего ж не обещал. Не говорил про «долго и счастливо» ни разу! А я сама дура, как кошка течная не смогла удержаться…

А фотографии… при мысли о них в глазах темнело. Зачем рассказал? Как мог? Значит и правда верил, что я не вернусь, и мы никогда не встретимся.

И все равно… как же все это унизительно…

Само собой, дожидаться никого я не планировала. Собралась на выход, отпросившись у заведующего на пятнадцать минут раньше, сославшись на плохое самочувствие и головную боль.

И бодро потопала на улицу.

Через запасной выход. Во избежание, так сказать…

И кто же мог знать, что именно там Вова меня заметит! Просто подстава из подстав!

— Настя! Настя, стой!

Слышала его окрик, но сделала вид, что не заметила, ускорив шаг. Земля была мокрой после ночного ливня, но я все равно свернула на тропинку между деревьями, надеясь, что по грязи мужчина в тапочках не побежит. Вот только я недооценила упорства Вовы…

— Настя! Не надо делать вид, что ты меня не слышишь! Не убегай от меня!

Рывок — и меня разворачивают, вынуждая остановиться. И запястье крепко держит чужая рука, заставляя поморщиться. Не от боли, вовсе нет. Скорее, от неприятия. Теперь было неприятно чувствовать его прикосновения. И я пытаюсь освободиться, но мне не дают…

Становится очевидно — разговора не избежать, и я мельком радуюсь тому, что народу вокруг немного. Потому что едва ли у меня получится сдержаться и не наговорить лишнего. А в этом городе и так уже слишком много тех, кто знает слишком много.