Я тру нижнюю губу пальцем.

В отличие от Скар, Тени или даже меня, Туман не из тех, кто бросается в неприятности сломя голову. Будучи правой рукой Призрака, она разделяет его осторожный методичный склад ума. Ей нет смысла провоцировать Аида.

— Ты знаешь, почему она делает это за спиной Призрака? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — Скар пожимает плечом. — Нооо, с другой стороны, Аид играет в игру, кого он выпустит следующим. Есть два главных кандидата. Барабанная дробь, пожалуйста.

Когда я продолжаю пристально смотреть на нее, она вздыхает, будто думая: «Хватит быть занудой».

— Инк и Яд! — шепотом выкрикивает Скар.

Моя челюсть сжимается при одном упоминании имени этого ублюдка.

— Причина, по которой Аид выдвинул этих двоих, в том, что их ученики чертовски безумны. Они соревнуются, выполняя как можно больше контрактов на убийство. Уверена, Аид жует попкорн, наблюдая за игрой между этими двумя командами.

— И Туман в команде Инка. — Никакого чертова сюрприза. Удивительно другое, то что она не попросила освободить его вместо меня.

Темная ярость делает мои мышцы жесткими. Потребность причинять боль заливает мое зрение красным.

— Ага, — говорит Скар. — Она активно дергает за ниточки и помогает его ученикам, чтобы он вышел.

Этого не случится.

Ее одержимость Инком испарится, как только я с ней покончу.

— Помощь нужна? — отстраненный голос Пламени доносится из-за дивана. Я смотрю на его бесстрастное выражение своим таким же.

Услуги Пламени обычно стоят дорого, но я не буду исключать его из игры прямо сейчас.

Я пожимаю плечом и встаю. Он пожимает в ответ и возвращается ко сну.

Скар смотрит на меня.

— Куда ты?

— На прогулку.

— Лучше вернись, — говорит она фальшиво строгим тоном.

Я выхожу из кабинета и «Le Salon». Когда свежий ночной воздух ударяет в лицо, я вдыхаю свободу. Замкнутые пространства никогда не были моей стихией, но после тюрьмы они стали чертовым кошмаром.

В конце концов, мое место не на земле.

Я перехожу улицу к строящемуся зданию. На самом деле, все строительные работы приостановлены, так как я позаботился о том, чтобы они нашли изъяны в архитектурном проектировании. Это идеальное место и высота, чтобы следить за «Le Salon» издалека.

Я перепрыгиваю через асфальтированные ступени и направляюсь на крышу, затем вытаскиваю камень, за которым спрятал свой кейс. Достаю снайперское снаряжение и размещаю винтовку AWM между недостроенными перилами так, чтобы ничего не было видно.

Шепот и боль в левой руке возвращаются с новой силой, стоит мне взять снайперскую винтовку. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и иду напролом.

На крыше «Le Salon» стоит она, как гордая гиена. Она всегда на крыше, вероятно, потому что доступ туда закрыт для всех остальных.

Шорты и майка Туман прилипают к ее телу, как вторая кожа. Ее волосы все еще в том самом чертовом узле, пока она бьет по боксерской груше, висящей на металлическом шесте.

Удар ногой. Удар кулаком. Удар ногой. Удар ногой. Удар кулаком.

Ее любовь к муай-тай никуда не делась.

— Зачем выбирать одно, если можно совместить? — говорила она, когда была Бунтаркой. Моей Бунтаркой.

Но Бунтарки больше нет, как и того дурака, который держал ее там, где не следовало.

Все это чертово время я наблюдал издалека, ожидая момента, чтобы прокрасться обратно в ее жизнь.

Она хочет спасти Инка? Что ж, знаешь, блять, что Туман? Инк никогда оттуда не выберется. Я сделаю своей миссией, чтобы Яд покинул этот ад. Я должен ему за то, что он спас мне жизнь десять лет назад во время совместной снайперской операции на Ближнем Востоке. Я никогда не был настолько рассеян, чтобы промахнуться, но из-за нее я умирал миллион чертовых раз.

Я смотрю на нее через прицел.

Я закончил смотреть.

Закончил, блять, ждать.

Пришло время ей платить по счетам.

Глава четвертая

Я был готов к тому, чтобы всё закончилось, пока ты не появилась, словно тепло в долгую морозную зиму.

Прошлое

С меня хватит.

Всё кончено.

Я больше не могу это терпеть. Сегодня ночью я положу всему этому конец.

Мое дыхание прерывистое и сдавленное. Я пытаюсь держать глаза открытыми, но яркий свет вокруг заставляет зрение двоиться, троиться и расплываться в небытие.

Я трясу головой. Раз. Два. Яркие белые стены, окружающие меня, обретают четкость. Десять других детей жмутся к ледяной плитке в комнате. Некоторые плачут. Другие скулят. Один из них бьет в стену кулаками, снова и снова, пока костяшки не лопаются, а белая плитка не покрывается пятнами крови. Взгляд его пустой, будто он даже не чувствует того, что делает.

Скорее всего , и не чувствует. Я точно не чувствую, когда нахожусь на этой стадии. Я здесь уже… сколько? Месяцы? Не знаю точно. Едва помню, тринадцать мне или… четырнадцать?

Я провожу рукой по лицу. Кожа горит. Точно. Я разбил губу в спарринге ранее. Я даже не помню этого. Лицо противника и человек, который вколол мне наркотик, словно в недосягаемом тумане.

Это… ничто.

Некоторым детям здесь едва исполнилось десять, а нас всех уже заставили отнять, по меньшей мере одну жизнь. Я отнял три или четыре. Я не помню их, их лица или то, кто они вообще такие. Я помню только потребность убивать, и всё.

Другие дети вокруг шепчутся друг с другом или сами с собой.

Их имена.

Они продолжают выцарапывать и повторять свои имена, надеясь, что вспомнят их. Я уже забыл свое. Здесь меня зовут Ястреб, и это всё.

Я забыл и лица мамы с папой. Их имена. Всё. Я помню только аварию, потом я оказался здесь, и это… всё.

Теперь с меня хватит.

Я больше ничего не чувствую. Один мальчик плачет, другой воет, третий блюет на пол комнаты. Но я чувствую только холод. Ледяной, жесткий холод.

В тот момент, когда я убил третьего или четвертого человека, я решил, что всё кончено. Сегодня мне удалось украсть лезвие на тренировке. Нужно сделать это до того, как охранники отведут нас в отдельные камеры и проведут обязательный обыск.

Мой взгляд медленно скользит по углам. Впрочем, здесь камеры. На днях одна девочка попыталась покончить с собой вилкой, украденной из столовой, охранники ворвались в мгновение ока и забрали ее. Мы ее больше никогда не видели. Многих мы больше не видим.

На прошлой неделе мы проснулись и обнаружили мальчика, который захлебнулся собственной рвотой вперемешку с кровью и слизью. Побочные эффекты «Омеги». Я надеялся, что они настигнут и меня, и покончат со мной, но этого не случилось.

Я нащупываю нож, спрятанный за поясом брюк. Убить себя ножом труднее, чем пистолетом. Если я ударю себя, то истеку кровью, но не смогу умереть мгновенно. Если попытаюсь перерезать горло, могу промахнуться мимо артерии. Буду пытать себя, но не умру. Охранники найдут меня и отправят в место похуже, куда отправили ту девочку.

Лучший вариант притвориться, что меня рвет у стены, использовать твердую поверхность, чтобы зафиксировать нож, а затем вонзить его себе в сердце. Сила удара точно покончит со мной.

Дверь распахивается. Я напрягаюсь, но опускаю руку вдоль тела. Они не могли заметить нож, я слишком хорошо его спрятал.

Охранник заталкивает внутрь девочку, и она падает на четвереньки. Ее копна густых рыжих волос скрывает лицо. Маленькие бледные руки вцепились в пол для равновесия. Короткое красное платье, порванное внизу, едва прикрывает ее стройную фигуру.

Новенькая.

Они умирают первыми.

Те из нас, кто здесь давно, выработали невосприимчивость к «Омеге». А новеньких наркотик едва успевает коснуться, как их и без того хрупкие тела сдают.