Туман яростно кивает, и между ее ног, я ощущаю рукой, как сильно она возбуждена.

Я переворачиваю ее, чтобы она встала на четвереньки, открывая вид на ее тугую задницу. Моя ладонь опускается на нее сериями шлепков, пока она не становится мокрой и не начинает кричать от удовольствия и боли.

Она извивается под моей рукой, требуя большего. Я даю ей это. Я даю ей всё. Мы уже не те дети, какими были пятнадцать лет назад. Наша страсть утратила часть чистоты, но приобрела сырую, мощную силу. Для того, чтобы поглощать друг друга и никак не насытиться.

Сегодня она будет полностью моей, без остатка.

Мои пальцы размазывают ее влагу от складок к медленно раскрывающемуся отверстию. Она не напрягается, как раньше. Напротив, она стонет от ощущения моего большого пальца между ягодиц. Я готовил ее с того самого дня, когда узнал, что она оставалась девственницей там, где я не касался ее раньше.

Я трусь членом о ее вход и провожу им к другому, отчего по ней пробегает дрожь.

Мои пальцы находят ее рот, когда она выгибает спину. Она всасывает мой указательный и средний палец в свой маленький, горячий рот. Я не могу не вспомнить, как впервые увидел, как она мастурбирует, держа палец во рту, и как она повторяла это во сне на этой же кровати, простонав мое имя.

— Черт, Бунтарка. Мне нужен каждый дюйм тебя, — шепчу я, облизывая ее ухо, зная, как она любит, когда я дразню ее чувствительные точки.

— Ты можешь взять меня, — бормочет она, двигая задом о мой стояк. — Я вся твоя.

Эти слова - мой гребаный наркотик. Я вхожу в нее сзади, одновременно с двумя пальцами, входящими в ее узкую киску.

Она взвизгивает и стонет одновременно. Я отпускаю ее рот, потому что хочу слышать ее крик. Я хочу, чтобы весь чертов дом знал, кому она принадлежит.

И она кричит.

Бунтарка могла скрывать свои реакции раньше, но сейчас, теряя всякий контроль, это вырывается наружу. То, как она встречает мои толчки, то, как она выгибается и раскрывается навстречу мне, сводит меня с ума.

Я всегда был слегка помешан на этой женщине.

Мои руки повсюду на ее теле, щипают чувствительные соски, хватают за бедра, притягивая к моему члену. Мое тело накрывает ее, я везде - снаружи, вокруг и внутри нее. Мой член входит и выходит из ее узкой попки. Мои пальцы повторяют ритм в киске, а свободная рука затыкает ей рот. Мои губы находят шею, ухо, я кусаю и сосу, отмечая ее так же сильно, как она стонет и кричит мое имя снова и снова.

Кровать скрипит с каждым шлепком кожи о кожу. Мы так слились, что стали продолжением друг друга.

— Скажи, что ты моя, Бунтарка, — стону я ей в шею, оставляя следы укусов.

— Я всегда была твоей, — выдыхает она, и ее тело сжимается вокруг меня.

Мои толчки становятся животными.

— И всегда будешь.

Словно мои слова - афродизиак, она кончает, охватив меня, с ошеломляющим криком. Она сжимает меня, но я продолжаю, продолжаю и продолжаю, позволяя этому поглотить меня. Поглотить ее.

Я хочу, чтобы она знала, как сильно она сводит меня, блять, с ума. Как сильно я мечтал о ней, даже когда был под наркотиками и пытками.

Даже когда я считал ее своим проклятием, она всегда была моим чертовым спасением.

Я кончаю с гортанным стоном и падаю на нее всем весом.

Она тяжело дышит, когда я переворачиваю нас, чтобы она оказалась сверху, и я не раздавил ее.

— О, вау… это было… — она сглатывает, опираясь локтями на мою грудь и запуская пальцы мне в волосы. — Вау.

Усмешка кривит мои губы, когда я подношу прядь ее волос к лицу и вдыхаю запах сирени.

— Тебе понравилось, да?

— Я люблю в тебе всё, Ястреб. — Она покусывает нижнюю губу.

Мои губы находят ее, и я целую ее с такой мягкостью, что стоны вырываются у нас обоих.

Долгие минуты мы просто целуемся — медленно, страстно, с неутолимой жаждой.

Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался, но он обрывается, когда она спрашивает своими обеспокоенными ореховыми глазами:

— А теперь что?

— А теперь тебе нужно бежать.

Глава тридцать восьмая

Ад - это просто название.

— Ни за что на свете я не убегу. — Туман стоит рядом со мной перед кроватью, скрестив руки на груди, с нахмуренным лицом.

Все, на чем я могу сосредоточиться это то, как моя футболка облегает ее высокую, стройную фигуру.

Не думаю, что я когда-нибудь привыкну к тому, насколько территориальным я себя чувствую, видя ее в своей одежде.

Я проверяю свое оружие, разложенное на кровати, боеприпасы, магазины и снайперскую винтовку.

Инк все еще внизу со Скар, вероятно, спорят о том, какой способ «уничтожить мир» самый сумасшедший.

Если он поможет Туман, то может остаться. Я всегда успею убить его позже.

— Ястреб! — она щелкает пальцами перед моим лицом. — Перестань витать в своем собственном мире и игнорировать меня.

— Я не игнорирую тебя. — Я загоняю патроны в патронник своего полуавтоматического пистолета. — Я всегда слышу всё, что ты говоришь.

— Тогда скажи мне, что ты делаешь. — Ее голос понижается. — Сделка с Аидом заключена.

— Никакая сделка с Аидом не завершена. — Я поворачиваюсь к ней, продолжая держать пистолет. — Инк рассказывал тебе, как там внизу? Депривация «Омеги» - это лишь начало. Физические пытки были ничем. Именно ментальные пытки свели меня с ума. Он постоянно крутил мне на повторе записи того, как тебя избивают. Я смотрел это снова и снова, черт возьми. Я знал, что это старые записи, еще с тренировочных дней, но чем дольше я смотрел, тем больше границы стирались, и я видел, как ты умираешь снова и снова, не имея возможности хоть что-то с этим сделать. Это сводило меня с ума.

— Ястреб… — она кладет руку мне на предплечье.

— Он сделает то же самое с тобой и уничтожит тебя, потому что думает, что это ты убила Неро. Он никогда тебя не отпустит.

— Я была к этому готова, когда заключала сделку, — она поджимает губы, хотя ее пальцы дрожат.

— Ты готова бросить меня снова? Ты повторяешь прошлое?

— Нет, конечно, нет!

— Тогда что, черт возьми, это такое? Потому что чем больше мне кажется, что ты моя, тем быстрее ты ускользаешь сквозь пальцы. Ты хоть думала обо мне так же много, как я о тебе? Поглощал ли я тебя так же, как ты поглощала каждую мою, чертову мысль? Иногда мне кажется, что тебе даже нет дела до нас.

— Иди к черту, Ястреб. — Глаза наполняются слезами, она роется в сумке и достает до боли знакомый дневник, кинжал, который я ей подарил, и кольцо, которое, как я думал, она выбросила. Она тычет ими мне в грудь дрожащими пальцами. — Это всегда было моим сокровищем и единственными вещами, которые я повсюду носила с собой. Всякий раз, когда я держала их, я представляла, что ты рядом, и черпала из этого силы все эти годы. Ты был в каждой моей мысли наяву и в каждом сне. Если ты думаешь, что мне нет дела до нас, то иди к черту.

— Тогда не уходи. — Я понижаю голос. — Не уходи, черт возьми.

— Ты думаешь, я хочу этого после того, как мы провели столько времени в разлуке? Но… но… я больше не могу родить тебе детей, и я буду проклята, если не обеспечу твою безопасность.

— Мне плевать на детей, Бунтарка. — Я сжимаю ее подбородок рукой. — Ты — единственное, что меня когда-либо волновало.

Она часто моргает, сдерживая слезы.

— Но ты говорил, что хотел много детей тогда…

— Единственная причина, по которой я хотел того ребенка и любых будущих детей, заключалась в том, что ты была бы их матерью. Мне не нужны дети, которые не от тебя.

Всхлип срывается с ее губ, она прячет лицо у меня на груди.

— Как ты можешь снимать столько лет тяжести с моей души парой слов?

— Обнимашки? — спрашиваю я.

— Обнимашки, — она издает смешок сквозь слезы. Я откладываю дневники и кинжал и прижимаю ее к себе.