Я могу сказать ему, что Ворон и Скар обманом заставили меня вернуться, но меня так просто не обмануть. Я могла бы развернуться и уйти, но…

— Я устала прятаться и убегать, — признаюсь в своем самом глубоком, самом темном секрете. — Я так устала. — Устала быть без него. Мечтать о том, как сплю в его объятиях, только чтобы проснуться от раздирающей внутренности пустоты.

— Поцелуй меня, Ястреб, — мой голос звучит чуть громче шепота. Если бы не легкое подергивание его челюсти, я не была бы уверена, что он меня услышал.

Я могла бы сама прильнуть к его губам и поцеловать его, как всегда мечтала, но я хочу, чтобы это сделал он.

Мне нужно доказательство того, что он все еще хочет меня, в такой интимной форме, как поцелуй. Что я все еще что-то значу в его сердце.

Что я не потеряла его окончательно.

— Почему ты ушла? — его пальцы вонзаются в мои бедра глубже, заставляя меня всхлипнуть.

Обе мои руки тянутся к его лицу, поглаживая легкую щетину.

— Поцелуй меня.

— Если ты ушла, почему вернулась?

— Поцелуй меня, — я умоляю, едва сдерживая слезы.

— Сколько еще ты планируешь портить мне жизнь, Бунтарка?

— Поцелуй меня, Ястреб. Поцелуй меня…

Слова умирают у меня в горле, когда он впивается своими губами в мои. Что-то внутри меня разбивается. Петля. Цепь. Крепость, которую я строила целых пятнадцать лет.

Слеза катится по моей щеке, когда он тянет меня за бедра ближе к своему телу. Его губы раздвигает мои, и наши языки сталкиваются.

Я отвечаю на его неистовые движения своими. Он стонет с такой яростью, что я чувствую это всей душой.

Мне хочется плакать от благодарности. От любви. От всего, что я потеряла за эти годы.

Ястреб снова целует меня.

И это не просто поцелуй, это заявление прав и обещание. Что-то подсказывает мне, что теперь он никогда меня не отпустит, и хотя это должно меня пугать, я прижимаюсь к нему плотнее и хватаюсь за его затылок.

Продолжая сжимать мое бедро, другой рукой он властно обхватывает мою спину.

Он стонет мне в рот. Я всхлипываю в ответ, запуская пальцы в его волосы.

Мы целуемся, и кажется, что прошла вечность. Словно мы подростки, задыхающиеся без воздуха друг друга. Мы целуемся, пока мои губы не опухают, а голова не идет кругом от нехватки кислорода. Мы целуемся до тех пор, пока я не готова умереть, целуя его.

Когда он отстраняется, мои губы скорбят об утрате. Мы оба тяжело дышим, вдыхая и выдыхая друг друга. Я делаю прерывистые, жадные вдохи, глядя в его гипнотизирующие бирюзовые глаза.

Я мечтала поцеловать его годами, и теперь я не хочу останавливаться.

— Обнимашки? — я подаюсь вперед, но он останавливает меня жестким взглядом.

— Если это игра, клянусь, я убью нас обоих.

Я улыбаюсь, вспоминая, что сама думала о чем-то подобном буквально минуту назад.

— Я согласна на это.

И мои губы снова на его. Ястреб освобождает мои волосы из пучка, позволяя рыжим волнам каскадом рассыпаться по плечам. Его рука скользит вверх по моему бедру под платьем. Я стону ему в губы, когда он добирается до моих трусиков и сдвигает их в сторону. Его мозолистые пальцы находят мое влажное ядро и трутся так чувственно, но при этом так собственнически, словно он снова и снова заявляет на меня права.

Я вожусь с его шортами, пока не освобождаю его гордый, твердый член. Я не перестаю целовать его, пытаясь подтянуть его туда, где он нужен мне больше всего.

Его стояк упирается в мой вход, но он не убирает пальцы от моего ядра.

— Ты моя, Бунтарка, — он разрывает поцелуй и сжимает мой подбородок между большим и указательным пальцами, заставляя меня смотреть в эти глубокие, полные нежности, хоть и мрачные глаза. — Ты, блять, моя.

— Да, твоя, Ястреб. Только твоя, — выдыхаю я, и говорю это не просто для того, чтобы он вошел в меня. Я говорю это, потому что принадлежала ему с того самого дня, как меня бросили в «Яму».

Я была его с тех пор, как эти глубокие бирюзовые глаза поймали меня в ловушку без выхода.

Я даже не вижу других мужчин. Никогда не видела и никогда не увижу.

Никто не заменит мне Ястреба. Совсем никто.

— И всегда будешь, — он убирает пальцы, и клянусь, он становится еще тверже, когда входит в меня одним резким движением.

Я готова, более чем готова, но когда я принимаю его полностью, это словно меня разрывают на части. Боль так тесно переплетается с удовольствием, что я одновременно всхлипываю и стону.

Он поглощает этот звук страстным, всепоглощающим поцелуем, который лишает меня дыхания. Я обвиваю руками его плечи и двигаюсь на нем, ну, или пытаюсь. Несмотря на то, что я сверху, Ястреб движется внутри меня с настойчивым контролем. Мои мышцы сжимаются, и разряды удовольствия пронзают тело.

Его руки хватают мое платье и тянут вниз, так что моя грудь обнажается. Он отрывает свои губы от моих, с дьявольской ухмылкой, и приподнимает меня, чтобы мой, затвердевший сосок, оказался у него перед лицом. Он берет чувствительный розовый бугорок в рот, лаская его горячим влажным языком. Он щиплет второй сосок двумя пальцами, пока его свободная рука сжимает мое бедро, задавая бешеный темп.

Я в бреду, не понимая, какие звуки издаю. Я на мгновение забываю, что он ранен, или что совсем недавно выплакала все глаза, думая, что он мертв.

Ястреб повсюду, он двигается все жестче и сосет все быстрее. Его толчки бьют внутри меня с силой, которая лишает сил. Его руки окружают меня стальной клеткой, когда он отпускает мой чувствительный сосок с тихим звуком. Его губы пожирают мои в сокрушительном поцелуе.

Мои стенки сжимаются вокруг него, и я кончаю с хриплым криком, уткнувшись ему в губы.

— Кончи со мной… пожалуйста… — шепчу я возле его губ. — Пожалуйста…

Ястреб вбивается в меня, как сумасшедший, а затем рычит, когда мышцы его спины напрягаются до предела. Тепло заполняет меня изнутри, все мое тело.

Жива.

Слезы катятся по моим щекам, пока я целую его, и целую, и целую до потери сознания.

Я была мертва так долго, и он единственный, кто может вернуть меня к жизни.

Глава тридцать первая

Боль - это всего лишь фаза. Ты - навсегда.

Я стою перед зеркалом и затягиваюсь сигаретой, осматривая свою рану. Морщусь, когда приклеиваю водонепроницаемый пластырь.

Был момент в моей жизни, когда слова «боль» не существовало в моем лексиконе. Или в лексиконе любого из «Нулевых». Мы были непобедимыми роботами, сокровищем армии Аида.

Но если отсутствие боли означает отсутствие существования, тогда какой смысл быть непобедимым?

Я с силой нажимаю на рану, пока боль не пронзает мои вены и, черт возьми, не поглощает меня.

Боль - это доказательство того, что я жив. Что все это не сон.

Что Туман действительно вернулась ко мне.

Я бросаю недокуренную сигарету в раковину и смотрю на свое отражение в зеркале. Я вижу того сломанного мальчишку, который любил ее и пожертвовал ради нее всем.

И ради чего?

Я грожу ему кулаком, потому что не хочу выпускать его наружу. Если я снова почувствую ту боль, на этот раз она, черт возьми, уничтожит меня.

Не то чтобы я переставал чувствовать ее все эти пятнадцать лет.

Дверь скрипит, и в дверном проеме ванной показываются рыжие пряди.

Туман только в футболке. В моей, блять, футболке.

Первобытное чувство собственности скручивает внутренности при виде того, как она носит мою одежду, и от осознания, что она пахнет мной.

Хотя футболка ей велика, она едва достигает середины ее кремово-белых бедер. Волосы растрепаны, но она не стала их собирать, позволив им волнами спадать до середины спины.

Прижимаясь к дверному косяку, она переминается с ноги на ногу, потирая босой ступней икру.