Дик лежал, подняв руки за голову, и не разделял общего веселья. Он думал, почему его не вызвали на суд сразу? Или за ним придут только после завтрака? Но и неторопливо сжевав большой кусок соленого хлеба, Дик думал о том же. А никто почему-то не приходил.

К обеду, когда Таська хотел посмотреть в окошко, а многие решили поспать, дверь внезапно открылась.

— На выход!

— Кто? — Хаттон лениво приоткрыл один глаз.

— Все!

Перед тем как выходить по одному в коридор, заключенные удивленно оглядывали серые стены, словно проверяя, не забыли ли тут нечто ценное? Покинув камеру вслед за другими, Дик понял, чего все ждут, перед тем как их вызовут. В коридоре конвой связывал всем руки за спиной. Четверо солдат не рисковали вести такую процессию без мер дополнительной предосторожности.

Снова стали переплетаться коридоры и лестницы. Наверное, такая постройка нужна, чтобы заключенный никогда не мог понять, где находится и где выход из крепости.

— Вот выведут всех во внутренний двор и прикончат без долгих слов, а всё из-за тебя! — в шепоте Филина слышался смех. Если кто и дрожал от страха, так это лавочник, шедший впереди.

— Скажите, а вы тут за что? — спросил его Дик.

— Я участвовал в попытке захватить здание магистрата. У меня сына забрали… Но потом, за солидное вознаграждение, начальник полицейского участка записал меня к "прочим". Как будто тоже вечером арестован. А в камере ведь знают, что днем. Боюсь, выдадут.

— Не думаю, — успокоил Дик. — Значит, вы здесь единственный настоящий мятежник, не чета нам? Смешно…

— Прекратить разговоры! — стражник как раз проходил вдоль цепочки арестантов. — Стоять! За этой дверью вас ждет правосудие. Вы должны проявить уважение к власти славного Келлбора, поэтому примите достойный вид… если можете.

Видимо стражник хотел, чтобы их лица стали подобающе серьезными, но большинством арестантов, утомленных ожиданием суда, владело бесшабашное веселье.

Процессию ввели в круглый зал, освещенный факелами. Под одной стеной толпились родственники, арестанты остановились напротив. В центре сидели люди в красном и черном, с золотыми вышитыми гербами Келлбора — тогах городского совета. Со всех сторон цепью стояли стражники в темном, городская гвардия. Они охраняли порядок в зале суда.

Мельком окинув взглядом помещение, каждый из арестантов не сводил глаз с кого-то на противоположной стороне зала. Там стояло много красиво одетых женщин и даже маленькие дети. Но Дик и сам смотрел только на одного человека. Почти в центре зала, между креслами советников и столами писцов, стоял широкоплечий мужчина в кожаном костюме. Когда он заговорил, не осталось сомнений, что это не сон. Дик невольно подался вперед.

— Итак, вот так называемые "все прочие", люди смешанных сословий, занятий и преступлений, — глава совета магистрата буднично сверился с длинным свитком пергамента, хорошо знакомым отребью. — Тех, что интересуют вас, здесь двое. Хотите, забирайте, и не мешайте нам вершить правосудие.

— Мне не нужны только двое. Пока судите их заодно с остальными. А я посмотрю, — сказал мужчина в доспехах странника.

— Трим!

Гонец из братства обернулся на свое имя. Его темное лицо прорезала улыбка и, не обращая внимания на стражников, он пересек зал суда, подходя к арестантам.

— Дик? Снова из-за тебя весь шум?

— Ага.

— Ясно…

— Господа, проявите уважение к закону Келлбора! — возмутились городские советники.

Мантрим Анард, рыцарь Братства Дороги, обернулся уже на голос магистрата. И теперь лицо его стало суровым.

— А что, Келлбор заслуживает уважения? Докажите! Хочу видеть ваш закон в действии.

— Вы забываетесь, рыцарь!

— Нет, это вы, похоже, забыли, господа советники, что Братство Дороги выше любого государства! — резко ответил Анард. — Мы не даем отчет в своих действиях никому, кроме Всевышнего, а вот вы обязаны отвечать! Почему я вижу здесь несовершеннолетнего, а в зале суда — ни комиссии наблюдателей, ни защитника по выбору его семьи или собственному, ни защитника назначенного городом? Почему детей дороги арестовывают по вашему внутреннему постановлению, если они и всеобщему закону подчиняются только по собственному желанию? Спору нет, Келлбор свободный город, но есть правила одинаковые для всех советов, от королевского, до самого крошечного поселения! Так что поскорей говорите, кто эти люди, и в чем их вина, потому что впереди у нас ещё много подобных дел! Сколько у вас всего людей здесь? Больше трехсот? Вот и не тяните напрасно время…

Началось ускоренное разбирательство.

— Эрик Хаттон, дитя улицы. Двадцать один год. Проще говоря, уличный бандит, недостойный гражданин Келлбора. Уклонялся от почетной мобилизации в армию. Кроме того, обвиняется в помощи восставшим и попытке укрыть их от городской гвардии. Вы признаете себя виновным в злоумышлении против нашего славного города и его законов?

— Нет, — буркнул Хаттон, не поднимая глаз на высокий суд.

— Можете привести доказательства своей невиновности?

— Нет.

— Следующий… Саттис, из банды Хаттона. Восемнадцать лет…

И всё повторялось снова. Дик обратил внимание на высокую черноглазую девицу в первом ряду родственников. В своем ярко-алом корсаже и черной юбке она выглядела величественней советников магистрата. Когда Хаттон после обвинения поднял голову, девица послала ему горячий воздушный поцелуй. "Дитя улицы" толкнул локтем Дика.

— Это она, красотка Бэсс. Она позвала помощь.

— Впечатляет, — тихо ответил Дик. — Но судить надо не нас, а тех, кто дал ей работу всего лишь посудомойки. Это настоящее преступление! — он издали с благодарностью поклонился красотке Бэсс. Она заговорщицки подмигнула и снова с обожанием уставилась на Хаттона.

Наконец очередь дошла до "карманника Филиуса". Рыжий перестал смеяться и тихонько переговариваться с соседями. Лицо его отразило плохо скрываемое волнение. Двое детей в первом ряду: старшая девочка с длинными рыжими волосами и маленький мальчик лет пяти крепко прижались друг к другу. Магистрат завел свою песню:

— …дитя улицы, ярмарочный вор. Шестнадцать лет. Уклонялся от почетного призыва в Келлборский полк, помогал другим скрыться от правосудия. Также обвиняется в краже двенадцати золотых…

— В попытке кражи, — хмуро уточнил Филин. — Меня же поймали, и все деньги вернули владельцу.

— Почему вы отказались от мобилизации, когда вам предложили службу в полку как плату за преступление?

— У меня на руках двое несовершеннолетних, я не подлежу мобилизации. Это незаконно. — Филину говорить громко мешало волнение, но в напряженной тишине весь зал слышал его ответ.

— Ваша профессия, господин Филиус, ставит вас вне закона. Поэтому возражения и не учтены, — пояснил советник. — Вы признаете себя виновным?

Филин бросил косой взгляд на Дика. Тот прикрыл веки.

— Да, признаю.

— Есть ли у вас доказа… что? — не веря своим ушам, переспросил советник. — Вы признаете вину? В таком случае… следующий.

Вслед за Филином, Тасиль Инчак и бродяга Август признали, что действительно совершили то, за что их арестовали. Когда подошла его очередь, лавочник-мятежник, которого звали Стеф Стефлад, так трясся, что едва мог отвечать. Сперва, как и полагалось, его обвинили в том, что ходил по улице после захода солнца. Но потом советники магистрата стали передавать друг другу какую-то записку и посмеиваться.

— …А также обвиняется в попытке городского переворота, — провозгласил судья. — Арестован под стенами магистрата в рядах восставших, и свидетели видели, как господин Стефлад бросил в окно камень, протестуя против мобилизации в армию. Признаете ли вы свою вину?

— Я… я… — лавочник растерянно пробегал взглядом по залу в поисках защиты. И вдруг взорвался и высоким резким голосом базарной торговки, а не почтенного лавочника, закричал: — Нет, не признаю! Магистрат не имел права проводить эту мобилизацию!! Мы не хотели этой войны! Мы не согласны отдавать своих детей королям! Келлбор свободный город!