— Нам придется хорошенько напрячься, — командует Хьюго. — Все по местам.

Мы тащим Мадлен к её последнему пристанищу. Я невольно представляю, как она сейчас резко садится, судорожно хватая ртом воздух, и всё это оказывается лишь дурацким розыгрышем. Но она не двигается.

— Так, на счет три, — выкрикивает Хьюго, когда мы подступаем к краю гроба. — Раз, два… ТРИ!

Мы швыряем её вверх с кряхтением, вкладывая в этот бросок все силы. Вдруг Мадлен оказывается в воздухе. Я чувствую облегчение, которое тут же сменяется ужасом, когда я понимаю, что мы переборщили с размахом. Без лишнего пафоса Мадлен с грохотом рушится прямо на каменный край пустого гроба. Раздаются три тошнотворно четких хруста — это её пальцы ударились о камень. Когда мы заглядываем внутрь, я без удивления замечаю, что три пальца Мадлен безжизненно болтаются, оставаясь при этом абсолютно затвердевшими. Похоже, трупное окоченение всё-таки взяло свое.

Даже Бёртон делает небольшой шаг назад от жалкого трупа Мадлен.

— Она определенно мертва, — констатирует СиСи. — По моему почти профессиональному мнению.

Я лежу в теплой ванне при приглушённом свете, наблюдая, как вода окрашивается в персиковый цвет, смывая засохшую кровь Мадлен с моей кожи. Входит Хьюго, его брови нахмурены, а на рубашке и брюках виднеются пятна крови.

— Подумал, что мне тоже пора привести себя в порядок, — говорит он.

— Можешь присоединиться ко мне, если хочешь? — предлагаю я, ненавидя себя за попытку выглядеть соблазнительно в этой кровавой воде, стараясь при этом не намочить свой большой забинтованный палец.

Хагс просто направляется к раковине, снимает испачканную белую рубашку и начинает плескать воду на свою голую грудь прямо из-под крана.

— Здесь полно места, — говорю я с постыдной ноткой мольбы в голосе.

Мне нужно, чтобы он поговорил со мной про RADA. Неужели после всего, что произошло сегодня ночью, он всё еще продолжает цепляться за мое вранье? Он по-прежнему игнорирует меня, брызгая на себя водой с удвоенной силой.

— Хагс? — я не понимаю, почему он не нуждается в утешении так же, как и я.

Трещины на зеркале ложатся шрамами на его лицо, подчёркивая сгущающиеся тучи. Я понимаю, что у меня проблемы, ещё до того, как он начинает говорить.

— Ты меня действительно опозорила, Иви, — произносит он, опираясь на раковину и скрестив руки на груди.

Я опускаю взгляд на окровавленную воду в ванной, чувствуя себя неловко и беззащитно. Хотелось бы мне быть хотя бы в одежде, пока мне выговаривают, какое я ничтожество. Слёзы подступают к глазам, а в горле встает ком.

— Не поступить в RADA — это уже само по себе позорно, но врать об этом как какая-то чокнутая? Ты преподносишь себя как успешную девушку, которая добивается всего, как и я. Но это ведь не так, верно? Ты лузер, — бросает он. — К тому же ещё и лживый лузер.

— Представь, что подумали бы обо мне люди, если бы узнали. Представь, что наши друзья, скорее всего, уже обо мне думают. Поверить не могу, что меня обвела вокруг пальца собственная девчонка!

Мои слёзы пускают рябь по мутной красной воде.

— Я хотела тебе сказать, но ты так мной гордился. Я боялась, что ты больше не будешь смотреть на меня как прежде. Пожалуйста, Хьюго, не злись.

— И правильно боялась, — отвечает он ледяным тоном, едва удостаивая меня взглядом.

Я же, напротив, не могу оторвать от него глаз. Меня накрывает какая-то особенная паника. Словно мне нужно из последних сил цепляться за него, ползать на коленях, только бы удержать, не дать ему уйти. Я вижу, как всё утекает сквозь пальцы, всё, что у меня есть, исчезает в одну секунду.

— Пожалуйста, Хьюго? — скулю я. — Мы нужны друг другу, особенно после сегодняшней ночи.

— Я ни в ком не нуждаюсь. Я не слабак, в отличие от тебя.

Когда он направляется к двери, я поднимаюсь из ванной, мои ноги скользят по эмали, вода выплескивается через края в моем отчаянном порыве добраться до него. Я хватаю полотенце, заматываюсь в него, пытаясь выбраться как можно быстрее, чтобы перекрыть ему выход.

— Хьюго…

— Мадлен больше нет, нам всем пора жить дальше, — отрезает он, берясь за дверную ручку. — С RADA то же самое. Имей хоть каплю достоинства.

Я сильнее прижимаю к себе полотенце, вода стекает с моего жалкого тела.

— У нас всё будет хорошо? — мой голос звучит так тихо, что я сама его едва узнаю.

Он оглядывает меня с ног до головы с глубоким отвращением.

— Возьми себя в руки, — бросает он.

Он действует как робот: открывает дверь, выходит и снова её закрывает, ставя жирную точку в разговоре, хотя мне кажется, что между нами осталось ещё много невысказанного.

Как он может радоваться остатку лета после того, что только что произошло? После того, что мы только что натворили? Как это даётся ему так легко, так просто? То, что мы сделали с Эмбер, было уже достаточно скверно, но с Мадлен… мы закопали её, мы поглумились над её телом, мы устроили ей наспех сделанную могилу. А ему хоть бы что. Он просто смывает кровь и идёт дальше.

Я дрожу в полумраке ванной комнаты, всё ещё кутаясь в проеденное молью полотенце, пока последние капли кровавой, ржавой воды с журчанием уходят в сливное отверстие. И я задаюсь вопросом: как человек, которого я люблю, может быть настолько спокойным, настолько холодным и настолько расчётливым?

Портрет Эдгара Д'Олобелль начинает пузыриться, холст местами натягивается, словно кто-то давит на него с обратной стороны, пока картина с треском не вылетает из рамы. Из пустого позолоченного прямоугольника расслабленно выходит Мадлен Борхес. Часть её головы отсутствует, а тот самый глаз, что накануне плавал в соуснике, теперь примотан к её щеке малярным скотчем.

— Вы думали, что сможете от меня избавиться, — произносит она, скользя по полу столовой в мою сторону. Сейчас она двигается вдвое быстрее, чем при жизни.

Появляются ветчинные кожееды — целое полчище жуков хлынуло прямо из её пустой глазницы. Она кричит. Ещё больше жуков вылезает из её раскрытого рта. Они выползают у неё из носа, но она ни на секунду не прекращает преследовать меня. Я разворачиваюсь и бегу, понимая, что она вот-вот меня настигнет. Мне никогда от неё не убежать.

Я резко просыпаюсь, сажусь, прижавшись спиной к изголовью кровати, и тяжело дышу. Простыни влажные, а ночная сорочка липнет к коже. Половина постели Хьюго пуста — остался лишь отпечаток на ткани, где его тело явно лежало какое-то время назад, но теперь его там нет. Когда я засыпала, он ещё не пришёл в спальню, так что меня даже утешает мысль, что он побыл здесь хотя бы недолго.

— Хьюго? — спрашиваю я, всматриваясь в темноту. — Хагс?

Я собираюсь включить лампу, но меня останавливают звуки голосов за окном. На цыпочках я перехожу через комнату, оттягивая влажную сорочку от кожи, и замираю чуть поодаль от стекла — мне не хочется, чтобы тот, кто там стоит, заметил меня.

Это Хьюго, и кто-то ещё, в худи с накинутым на голову капюшоном. Они прижимаются друг к другу в темноте и перешёптываются. Что-то в жестах Хьюго подсказывает, что он в лучшем расположении духа. Но отсюда трудно разобрать. До меня доносится его проплывающий наверх голос:

— Может, она и знала, но теперь она уже ничего не сможет поделать.

Второй голос тише. Сперва мне кажется, что это СиСи, но затем они шевелятся, и фигура становится похожей на Тима. А может, это Джесс? Я вглядываюсь так пристально, что в глазах всё расплывается. Хьюго внезапно вскидывает взгляд на дом, и я чувствую резкий укол адреналина, отпрянув от окна. Но я ведь не боюсь Хьюго. Или боюсь? Я начинаю опасаться, что мой собственный разум играет со мной в прятки.

В ванной я замираю перед зеркалом. Крупные куски моего лица отсутствуют в отражении, заменённые изъянами треснувшего стекла. Мой облик кажется искажённым: нос крупнее, губы меньше, будто я превратилась в совершенно другого человека. Тусклое бра из бразильской латуни рядом с моим лицом создаёт иллюзию тёплого оранжевого свечения.