Тим: Приезжай в Д'Олобелль сегодня вечером, как стемнеет. Сделай так, чтобы тебя никто не видел, иначе все сразу поймут, что в своём видео ты говорила именно о нас. Выключи телефон и заблокируй геопозицию. Мы готовы поговорить, но должны быть на 100 % уверены в собственной безопасности. Никто и никогда не должен узнать, что твоя речь шла о нас.

— Блять, это что, ещё одна змея?! — вскрикивает СиСи, выпрыгивая из камышей, пока в траве скользит длинная, похожая на зелёный шланг тварь.

— БЛЯТЬ! ЗМЕЯ! — вопит Джесс, тоже подпрыгивая на месте.

Небо над нашими головами снова начинает хмуриться, собирается огромная темная туча, и по всему поместью проносится сильный порыв ветра. Камыши колышутся, пригибаясь к самой земле от яростного рева ветра, который приятно холодит нашу липкую кожу. Над головой раздается оглушительный грохот, и на нас обрушиваются крупные, тяжелые капли дождя. Мы со всех ног мчимся к дому. То, что должно было принести долгожданное облегчение и сбить духоту, напротив, кажется гнетущим и агрессивным. Темные облака опускаются всё ниже и ниже. Мы бежим прочь от ливня и настоящей змеи — прямиком в дом, чтобы подготовиться к явлению змеи метафорической.

В холле темно. Остальные спорят и ругаются наперебой в гостиной, решая, как лучше прижать Мадлен к стене, но я незаметно ускользаю. Мне нужно побыть одной пару минут, чтобы проветрить голову. Статуя Бабушки-собаки стоит немного криво, не совсем там, где обычно. Я подталкиваю её обратно на законное место и хлопаю по голове. Интересно, что бы она обо всём этом подумала? Наверняка весь этот цирк привел бы её в полный восторг.

— Ты смотришь, бабуля? — шепчу я. В конце концов, она сама просила поставить её в холле, чтобы всегда присматривать за тем, что творится в Д'Олобелль.

Погладив её напоследок, я поднимаюсь по лестнице, то и дело останавливаясь, чтобы поразглядывать развешанные вдоль ступеней семейные портреты в рамах. Папа любил называть это место «Галереей Д'Олобелль». Он всегда повторял, что здесь как на ладони выложена вся история нашего рода — нужно только уметь смотреть.

Я веду пальцами по позолоченным краям рам, на ощупь пробираясь вдоль темно-бордовых стен, пока ступеньки скрипят под моими ногами. На самом деле на этих стенах не осталось ничего ценного. Всё самое дорогое раньше висело в галерее рядом с библиотекой, но папе пришлось распродать большинство значимых картин, чтобы покрыть расходы на бесконечные судебные тяжбы и оплату моей учебы. Сейчас та комната пугает своей пустотой; её заперли на замок, ведь покажи мы кому-нибудь, насколько опустела некогда великая коллекция Д'Олобелль, позора было бы не избежать. И без того тошно: если присмотреться, по углам уже вовсю разрастается плесень, а от плинтусов незаметно поднимается сырость. Нельзя, чтобы все узнали, что мы лишились нашего бесценного искусства.

Я останавливаюсь у портрета, где изображена я вместе с родителями, написанного несколько лет назад. К тому времени они уже жили порознь, но мамочке кровь из носу нужно было разослать рождественские открытки, чтобы сохранить видимость благополучия, так что нам всё равно пришлось позировать. Следующая картина — из времён, когда я была намного младше: мне семь лет, и я снова в том ужасном праздничном платье. Я улыбаюсь, а мои глаза сияют блеском, который, могу с уверенностью сказать, целиком и полностью на совести художника. Я вообще не помню периода в жизни, когда выглядела настолько живой. Дальше я становлюсь ещё моложе: три года. Затем совсем младенец. А ещё раньше — в мамином животе, её обнаженный портрете, который написал какой-то известный художник. Она всегда считает своим долгом демонстрировать его гостям, когда те приходят в дом — правда, только если они привлекательны.

Затем мы доходим до Бабули — до её кричащих костюмов, безумных фиолетовых волос, огромных очков и броских, массивных украшений, которые она сочетала абсолютно с каждым своим нарядом, пока дедушка наблюдал за ней с восхищением. Он всегда говорил, что без неё его жизнь была бы серой. Я останавливаюсь, потому что добралась до своей любимой части: снимков Бабули с папой, когда тот был ещё ребёнком, и портретов, где она беременна им — в платке и огромном струящемся кафтане. Дальше идут её фотографии с членами Котерии. С её друзьями. Один из них был фотографом — вечно забываю, кто именно. Кем бы они ни были, сами они в кадре никогда не появлялись.

Следом висит групповой портрет их всех, старая Котерия. Но он выглядит меньше — на нём не хватает троих. Есть ещё одна, финальная картина, где они запечатлены в полном составе. Мне кажется, её писали с фотографии: дата в углу рядом с подписью гласит, что полотно закончено в ноябре, но небо на нём лазурно-голубое. Судя по зелёной траве и густой листве деревьев на заднем плане, там запечатлено лето. Я наклоняюсь ближе и замечаю красные крапинки на блузе моей прабабушки. Они выглядят намеренными — словно капли краски нанесли поверх одежды уже потом. Я отвожу взгляд.

Следующий портрет — статный мужчина в армейской форме. Без сомнения, запечатлён как раз перед отправкой на фронт. Но когда я снова бросаю взгляд на Котерию, красные пятна буквально пляшут перед моими глазами. Они кажутся крупнее, агрессивнее, они выпрыгивают вперёд, словно издеваясь надо мной.

После этого экспонаты становятся менее интересными, вплоть до картин с самим Эдгаром. На них он исполняет те самые иллюзии, благодаря которым прославился на весь мир, которые он встроил в конструкцию этого дома при его проектировании. Я иду дальше по коридорам. После вчерашних разоблачений в воздухе Д'Олобелль появилось какое-то гнетущее напряжение, будто из клетки выпустили нечто зловещее. Я вздрагиваю от резкого порыва холодного воздуха, охваченная внезапным чувством, что сзади кто-то есть. Я сворачиваю за угол, оглядываясь через плечо, уверенная, что слышу шаги, но там никого нет. И лишь когда я снова поворачиваю голову вперёд, я понимаю свою ошибку и на всём ходу врезаюсь в Дейзи — те самые рыцарские доспехи. Она со скрежетом и стоном покачивается, а затем начинает заваливаться на меня.

Последнее, что я успеваю заметить перед тем, как вес Дейзи обрушивается на меня — это лезвие топора, выпадающее из её руки. Топора, которого у этой статуи раньше никогда не было.

— Сколько пальцев я показываю? — Хьюго суёт мне прямо в лицо три пальца, да так близко, что мне приходится зажмурить один глаз, чтобы разглядеть хоть что-то, кроме телесного размытого пятна, нацеленного мне прямо в глазницу.

— Три, — выдыхаю я и, попытавшись сесть, тут же замечаю слева от себя лужу крови. — Что произошло?

Хьюго помогает мне опереться о стену:

— Несчастный случай. Дейзи рухнула прямо на тебя, и… ну, судя по всему, там как-то замешан топор…

Меня прошибает адреналином.

— Топор? — шепчу я. — Погоди, кровь рядом со мной…

Я порываюсь посмотреть, но Хьюго перехватывает мою голову:

— О нет-нет, туда смотреть точно не надо, в этом нет никакой необходимости. Просто крошечный кусочек твоего пальца отрубило… ну, может, самую… самую малость. Но хорошая новость в том, что кость цела, и Бёртон считает, что сможет всё исправить, так что в больницу ехать не придётся! — Хьюго выдаёт это таким жизнерадостным тоном, от которого мне почему-то становится только страшнее.

И всё же Хьюго прав. Лучше туда не смотреть. И я доверяю Бёртону. В конце концов, он уже столько раз меня лечил.

— Кто сейчас премьер-министр? — спрашивает Тим, явно пытаясь меня отвлечь.

— Кир Стармер, и папа от этого просто в ярости, — отвечаю я.

— Ну вот, она в порядке! — объявляет Тим остальным. — Всем отставить панику! Будет жить! Берти! Зашивай её!

Я чувствую, как теплая кровь заливает мою левую ладонь, но всё равно не опускаю взгляд. Просто не могу.

— Вот, мадемуазель Иви, выпейте воды, — Бёртон возникает рядом со мной, держа стакан воды в правой руке и аптечку в левой, а через его предплечье перекинуто полотенце. Хьюго подносит стакан к моим губам.