У меня такое ощущение, будто я смотрю кино, словно они все разыгрывают пьесу. Бёртон стоит и ждет следующей режиссерской команды.

— С нами всё будет в порядке, если мы это сделаем? — спрашивает Джесс.

— Это защитит нас всех. После сегодняшней ночи мы больше никогда об этом не вспомним. Честное скаутское, — заявляет Хьюго.

Похоже, это её успокаивает, так что я не стану говорить Джесс, что он никогда не был скаутом.

— Если позволите, я мог бы кое-что предложить, мадемуазель Иви? — подает голос Бёртон, чинно сложа руки в перчатках.

— Конечно, — слова выходят из меня с трудом, густые, словно из йогурта.

— Если мы воспользуемся потайным ходом, нам не придется выносить её на улицу и рисковать быть замеченными, — говорит Бёртон.

— Да! — подхватывает Хьюго. — Тогда мы засунем её в гробницу, и никто никогда ничего не узнает. Вот и всё. Мы можем подселить её к кому-нибудь из предков.

— Бабушкин склеп пустует, потому что она в собаке, — вяло роняю я.

Бёртон начинает убирать посуду с дороги. Он расчищает стол и заворачивает Мадлен в скатерть.

— Всегда знал, что ты человек дела, Берти. — Хьюго хлопает Бёртона по спине.

Бёртон с чавкающим звуком выдергивает оленью голову из черепа Мадлен. Новая порция крови и плоти разлетается по сторонам, осыпая нас как осколками.

— Вы уверены, что нам не стоит просто вызвать полицию? По-моему, всё это выглядит абсолютно нормально, — иронизирует Тим, затягиваясь сигарой. — Эй!

Прежде чем мы успеваем сообразить, что происходит, раздается глухой удар. Хьюго в два счета сгреб его за горло и припечатал к стене. Лицо Тима остается бесстрастным, но в глазах читается неподдельный ужас; его грудная клетка ходуном ходит под кулаком Хьюго.

— Хватит строить из себя размазню. Я не намерен — повторяю, не намерен — ломать свое будущее из-за гребаной Мадлен Борхес, — шипит Хьюго прямо в лицо Тиму, обжигая дыханием его нос и губы.

— Чувак, это была шутка, — бормочет Тим.

Хватка Хьюго становится еще сильнее:

— Это не шутка. Чувак.

Я осторожно кладу руку на спину Хьюго, чувствуя, как под моей ладонью напрягается и сокращается его лопатка.

— Хагс?

От них двоих веет жаром, их дыхание смешивается, как густой туман вокруг острова. Кадык Тима дергается, когда он сглатывает слюну, а над верхней губой выступает капелька пота. Хьюго ослабляет хватку.

— Я пытаюсь спасти нас от потери всего, что у нас есть, — говорит Хьюго, отступая назад и взъерошивая волосы. Он оглядывается по сторонам, и в его глазах блестит какая-то стеклянная пелена. — Некоторым людям не дано прожить свою жизнь. Мы должны цепляться за те шансы, которые есть у нас.

— Мне унести её, мадемуазель Иви? — спрашивает Бёртон, указывая на Мадлен.

Я коротко киваю. Мы обязаны пойти на это, если хотим сохранить хоть какое-то подобие нормальной жизни. Бёртон снимает белые перчатки и достает из кармана черные кожаные — так, словно он был готов к подобному всё это время. — Нам нужно поторапливаться, пока труп не окоченел, — заявляет он. Тим даже не пытается пошутить по поводу слова «окоченел»17.

Я краем глаза замечаю бледную кожу Бёртона с синеватыми прожилками вен. Я никогда не видела его без перчаток. В этих руках есть что-то такое, что выдает его истинный возраст гораздо сильнее, чем его лицо, зачесанные назад седые волосы, длинные мочки ушей или всегда угодливое выражение лица. Я отворачиваюсь в смущении, чувствуя себя так, словно только что увидела его голым.

— Мне понадобится помощь, чтобы её донести, — говорит Бёртон, поправляя новые перчатки. Я невольно задаюсь вопросом: а не приходилось ли ему заниматься подобным и раньше? Я знаю, что он работал на бабулю и дедулю, но до этого… Я без понятия, как давно Бёртон служит нашей семье.

— Я в деле, — отзывается Хьюго.

— Ладно, — кивает Джесс с набитым салями ртом.

— Думаю, мы зашли слишком далеко, чтобы отступать, — соглашается СиСи.

Хьюго буравит Тима взглядом, пока тот наконец не кивает в ответ.

— Разве нет другого входа, до которого проще добраться снаружи, чтобы нам не пришлось пробираться здесь, внизу? — спрашивает СиСи, придерживая правую ногу Мадлен.

— Только если ты хочешь тащить её через весь лес, — отрезает Хьюго. Он с натугой придерживает голову Мадлен — точнее то, что от неё осталось, — пока мы продвигаемся по сырому, темному туннелю под Д'Олобелль, ведущий прямиком к мавзолею.

Из-за заплесневелого, затхлого запаха в туннеле мне хочется одновременно и чихнуть, и извергнуть все содержимое желудка. Я стараюсь не смотреть по сторонам, разглядывая лишь то пространство, что освещает налобный фонарь Бёртона. Если честно, я рада, что это единственное, что нам видно. Никто не взял с собой телефон. Перспектива случайно набрать чей-то номер задницей, пока мы заняты таким делом, казалась слишком ужасающей.

— По-моему, в лесу куда более жутко, чем здесь, — подает голос Тим, держа Мадлен за левую руку.

— Говори за себя, — отзывается Джесс, которая тащит её левую ногу. — В лесу хотя бы есть воздух.

— Тебя никто не заставлял идти, — огрызается Хьюго.

Я бы тоже предпочла здесь не оказываться. Мавзолей наводит на меня ужас и в самый обычный день.

По правде говоря, я спускалась туда всего один раз, когда умерла бабуля. Она лежала там один день перед кремацией — таково было её пожелание, она требовала устроить «прощание» с телом. Для этого специально наняли визажиста и стилиста. Бабуля хотела, чтобы все в последний раз увидели, как эффектно она выглядит, особенно её бывший, сэр Морис, который жил в нескольких милях отсюда и бросил её ради Мэри, партнерши по бриджу. Она всегда изводила себя из-за того, что Мэри была дурнушкой. Бабуля как-то призналась мне: она посчитает своей величайшей местью, если в его памяти она навечно останется куда более красивой, чем Мэри.

Таким образом, бабулю сожгли в платье от «Шанель», бюстгальтере «Вандербра» и туфлях от «Лабутен», с помадой от «Мак» в оттенке «Леди Дэнджер» и бриллиантами на сумму два миллиона фунтов. Включая тот самый камень, который она приказала огранить в форме пениса дедули.

— О господи, кажется, она начинает коченеть, — говорит СиСи. — Бёртон, мы уже скоро? Нам нужно плотно прижать её конечности к телу, иначе мы никогда не уложим её в гроб, не сломав ничего.

— Моё терпение? — уточняет Хьюго.

Я то и дело зацепляюсь бинтом за дешевую ткань одежды Мадлен.

— Уже совсем близко, — отзывается Бёртон, и я снова невольно задаюсь вопросом, сколько же раз у Бёртона был повод ходить в мавзолей этой дорогой.

Пусть изнутри я бываю здесь всего второй раз, я частенько стояла по ту сторону леса Д'Олобелль и размышляла о поколениях носителей моей ДНК, покоящихся в этой усыпальнице. Дико думать, что до нас жили люди, которые тоже совершали ошибки и делали неверный выбор.

Когда мы добираемся до двери, Бёртон, Хьюго, СиСи и Джесс опускают завернутое в окровавленную скатерть тело на землю. Бёртон достает из кармана связку ключей. Он вставляет самый большой из них в каменную дверь и с тяжелым скрипом толкает её. Когда он отступает назад, я прохожу внутрь. По центру зала высятся два величественных надгробия в форме гробов с высеченными на вершинах птицами. Вокруг них выстроились каменные саркофаги — каждый из них добавляли, едва в семье рождался новый человек. Мой — самый свежий. Если у меня не будет детей, он станет последним.

Воздух здесь прохладный, с какой-то ладанной ноткой, а вовсе не с тем зловонием смерти и тления, которого я ожидала. Но тут холодно, так что, возможно, это сохраняет тела свежими. Или они просто все надежно запечатаны.

Бёртон мягко подходит ко мне, пока остальные заносят тело следом за нами. Мы замираем перед пустым гробом бабушки, и он безмолвно просит у меня разрешения положить Мадлен на это место, прямо рядом с моим дедушкой. Я беззвучно киваю.

Бёртон и Хьюго принимаются сдвигать каменную плиту с вершины гроба. Хьюго выглядит нетерпеливым и расслабленным, словно всё происходящее ни капли его не трогает. Звук сдвигаемого камня разносится эхом, подобно шуму волн, бьющихся о берег, и я мысленно переношусь в альтернативную реальность, где вместо Д'Олобелль я выбрала бы пляжный отдых. С другой стороны, без меня здесь трудно даже представить, что Д'Олобелль вообще существовал бы. Мне всегда казалось, что он материализуется из небытия ровно в тот миг, когда я сюда приезжаю.