— Никогда её не видел, — бросает Тим.

— Обычно её здесь нет, — медленно произношу я и наклоняюсь вперёд, пытаясь получше её разглядеть.

— А кто-нибудь вообще замечал, что каждый раз, когда происходит несчастный случай, поблизости обязательно оказывается какая-то картина, связанная с Котерией? — спрашивает Джесс. — Может, они пытаются нам что-то сказать. Что там за штука с проклятием Котерии, которую мы откопали несколько дней назад? Вдруг оно настоящее?

Мы все уставились на Джесс. Она права. Я ведь даже видела имя бабули, выцарапанное на вешалке для дичи.

— А если мы уедем, что тогда? — спрашивает Тим, готовый и дальше продолжать борьбу. — Они за нами увяжутся? Или подставят нас, указав на тела Мадлен и Хьюго в мавзолее? Как по мне, если за нами кто-то охотится, нам нужно оставаться здесь и держать эту блядскую ситуацию под контролем, пока мы не выясним, кто это, и не убедимся, что они больше не смогут нам подгадить. Вы так не думаете?

— Мы не можем уехать, — шепчет Джесс, её голос звучит мрачно, пока она неотрывно смотрит в свой телефон. — Гляньте.

Появился пост от окружения Мадлен. Они не могут выяснить, в каком именно рехабе она находится. Они подозревают, что её нет ни в одном. Они напуганы тем, что никто не знает, где она.

— Вот и всё, значит, мы должны оставаться здесь, — подтверждает Тим. — Если мы уедем, это может привлечь к нам лишнее внимание или покажется, будто нам есть что скрывать. Мы обязаны провести самое обычное лето в Д'Олобелль.

Я уже собираюсь согласиться, как вдруг Джесс начинает визжать. Я перевожу взгляд на неё: глаза у неё буквально вылезают из орбит, а из горла от какого-то ужаса непрерывной тонкой нитью тянется истошный высокочастотный звук. Я прослеживаю за направлением её взгляда и смотрю на её тарелку, где не меньше тридцати тараканов ползают друг по другу, давясь в попытках выбраться за пределы её ужина.

Медленно я опускаю глаза на собственную тарелку, хотя заранее знаю, что там обнаружу. Целое полчище тараканов выползает из сердцевины артишока в самом центре моей порции — ровно то же самое происходит и у всех остальных. Они кишат по всему столу, пульсируя и копошась сплошной массой.

Все как один резко отодвигают стулья от стола. Я же остаюсь сидеть на месте, заворожённая проклятием Котерии. Я думаю об останках Хьюго, которые всё ещё лежат там, снаружи, смешавшись с землёй — кусочках, превратившихся в такой фарш, что их невозможно было собрать. Теперь это пища для насекомых, лисиц, ночной темноты… и, быть может, для этих тараканов тоже.

В темноте спальни мне кажется, будто я вижу очертания Хьюго на матрасе рядом со мной или слышу его дыхание. Но затем я осознаю, что это Джесс. Она не хотела оставлять меня одну, поэтому легла спать здесь, со мной. Тот факт, что это не Хьюго, накатывает на меня новой волной скорби. Я больше никогда не повернусь на другой бок, чтобы положить руку ему на спину, и больше никогда не почувствую его тёплую влажную кожу рядом со своей.

Я чувствую себя пассивным наблюдателем собственной жизни. Я так и не уснула, но при этом без понятия, сколько уже лежу в темноте. Мир перевернулся с ног на голову, и всё же жизнь просто продолжается. Даже пока я здесь, всё идёт своим чередом.

Телефон показывает три часа ночи. Льняные шторы влетают в спальню под порывами ночного ветерка, который со свистом гуляет по Д'Олобелль, выветривая из его коридоров события ушедшего дня. Я встаю и подхожу к проёму открытых французских окон, встав под поток лунного света. Меня бросает в озноб: руки покрылись мурашками, а по спине струится пот. Я убираю с лица волосы, прилипшие к щекам, — возможно, я заболеваю. Я пристально вглядываюсь в безмятежную темноту, задаваясь вопросом: знает ли Хьюго, что он всё ещё там, снаружи, и знает ли Хьюго вообще хоть что-нибудь?

В Д'Олобелль тихо, но я знаю, что есть как минимум один человек, который сейчас бодрствует. С тем же успехом я могу пойти и отыскать его.

Есть так много вещей, которые делают Тима Тимом. То, как хмурится его лоб во время чтения, когда он держит книгу в одной руке, а в другой сжимает сигарету. Очки, примостившиеся на носу, — круглые, золотые, в тонкой металлической оправе; они увеличивают его красивые тёмные глаза. Его короткие светло-каштановые кудри мерцают в пламени свечи, при свете которой он читает. На нём снова папин шёлковый смокинг тёмно-красного цвета, подпоясанный длинным шнуром с горчичными кистями; его рукава слегка широкие и эффектно смотрятся на запястьях, а лацкан приподнят — изысканно, но с лёгкой небрежностью. Он сидит за папиным столом в папином кресле, закинув лодыжку на колено, перелистывает страницу и подносит сигарету к губам. Фильтр вдавливается в его нижнюю губу, оставляя след, похожий на подушечку, которая не вернёт прежнюю форму ещё долго после того, как сигарета исчезнет.

— Не спится? — спрашивает Тим, но не поднимает глаз на меня, стоящую в дверном проёме. Он просто продолжает читать.

— Нет, — вздыхаю я, проходя вглубь комнаты. — Тебе тоже?

— Думаю, можно смело ставить на то, что пока все остальные спят, я буду бодрствовать, — Тим наконец переводит взгляд на меня, когда я присаживаюсь на край папиного стола. Холод зелёной кожи приятно ощущается сквозь ночную рубашку. Он откладывает в сторону кожаный переплёт первого издания «Маленьких женщин».

— После смерти мамы я ненавидел, когда люди спрашивали, как я себя чувствую. Так что я не стану спрашивать, — произносит Тим. — Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом.

— Спасибо, — отвечаю я, расправляя лацкан на его смокинге. Я задерживаю там руку на мгновение, прижав ладонь к ткани и наслаждаясь утешительным ощущением шёлка на моей коже.

Тим разворачивается в кресле. Это движение настолько мимолётное, почти неощутимое, но теперь мы оказываемся лицом к лицу. Его рука на секунду замирает, прежде чем он стирает слезу с моей щеки своим большим пальцем. Я осознаю, что плачу, но совершенно не помню, в какой момент это случилось.

Медленно его большой палец скользит по моей коже к губам, замирая посреди них и едва заметно надавливая. Они приоткрываются, и меня затапливает желание, а пальцы на ногах сжимаются в голодном предвкушении. Я повторяю его движения, прижимая собственный указательный палец к подушечке его нижней губы — туда, где ещё недавно видела сигарету. Мне хочется оставить след. Мне хочется, чтобы он это почувствовал.

Его взгляд на мгновение опускается, когда он перемещает другую руку к моему правому колену. С той же ловкостью, с какой он раскрыл мои губы, он протискивает ладонь выше, между моих бёдер. Я судорожно вздыхаю. Тепло моего дыхания смешивается с его, когда он прижимается своим лбом к моему. Из моей груди вырывается глубокое, тяжёлое дыхание, а в ногах разливается покалывание, когда он разводит их в стороны, и его пальцы зарываются между тёплой и влажной плотью моих бёдер. Я умоляю его одновременно и ускориться, и замедлиться, но в этот самый миг в коридоре снаружи раздаются шаги.

Мы отпрянули друг от друга, словно куски земли, расколотые землетрясением.

Тим тут же вскакивает. Я же обнаруживаю, что не в силах пошевелиться: голова идёт кругом, а сердце пытается вырваться наружу. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы взять себя в руки, прежде чем подойти к книжному шкафу на другой стороне комнаты, цепляясь за твёрдые предметы, пока весь мир уходит у меня из-под ног.

Моё отражение в позолоченном зеркале спальни напоминает мне маму на похоронах бабули. Наверное, потому что на мне то самое платье от «Оскар де ла Рента», которое она тогда надевала, да и на поддержание своей молодости она ежегодно тратит тысячи. Я помню, как папа отчитывал её за то, что она спустила столько денег на платье ради похорон женщины, которую даже не любит, а она в ответ заявила, что хочет выглядеть на все сто, провожая старую суку в могилу, и вообще это её личное дело, на что тратить его алименты.