— Нам нужно дать ей немного времени, — тихо говорит СиСи, мягко коснувшись плеча Джесс.

— Ждём тебя внизу, — произносит Джесс, наклоняясь и целуя меня в макушку.

— Ты выглядишь потрясно, — добавляет СиСи, сжав мою руку на плече.

Они оставляют меня одну, наедине со своим отражением в зеркале. С тех пор как он погиб, я почти не оставалась одна. Джесс, СиСи и Тим последние несколько дней были рядом. Это напомнило мне лето, когда мои родители разводились и друзья точно так же сплотились вокруг меня. И, с тех пор как Хьюго не стало, больше никаких инцидентов не происходило. Даже СиСи начала понемногу расслабляться.

Я тянусь за бронзером. Мои щёки всё ещё бледные, а Хьюго терпеть не мог, когда я выглядела бледной. Я открываю золотую пудреницу, собираясь нанести немного средства на свои мертвенно-бледные щёки, как вдруг замечаю на прессованной пудре маленький круглый кусочек бумаги. Я снимаю его с футляра и читаю слова, написанные в самом центре:

«Я вижу тебя х»

— Мадам Иви, ритуал готов к началу, — голос Бёртона отвлекает меня от мыслей. — Разрешите заметить, это платье вам очень к лицу.

Дом ещё никогда не казался таким беспокойным: он постоянно стонет и скрипит. Бёртон обнаружил, что в кладовой обосновалось целое семейство мышей, да и пятна плесени по стенам теперь ощущаются как-то отчётливее, чем раньше. Она расползается точно гниль, пуская свои споры глубоко в толщу стен. Возможно, я просто не замечала этого, пока Хьюго занимал всё моё внимание. Бывали дни, когда я вообще ни о чём другом думать не могла. Но моя скорбь по нему не была чем-то новым или внезапным. Она тихонько зрела внутри, выжидая своего часа. Теперь оплакивать его наконец-то стало прилично, но это вовсе не значит, что я уже не горевала по нему долгие месяцы, а то и годы. Я потеряла не просто физическое воплощение Хьюго. Я потеряла хорошие воспоминания о нас, какие у меня когда-либо были.

Мы с Бёртоном подходим к камышам последними. Мои друзья выстроились у самой кромки воды. Тим в чёрном костюме и очках «Рей-Бэн», Джесс в ещё одном чёрном мамином платье, а СиСи в комбинезоне от «Диор». Джесс сжимает мою руку в знак солидарности, точно так же, как и в детстве.

Тим встаёт по другую сторону от меня. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он смотрит строго перед собой, нервно перебирая пальцами в карманах. Может, он хочет взять меня за руку, но считает, что сейчас это неуместно.

Джесс кивает в сторону странной конструкции, сооружённой из палочек от мороженого, сверху которой закреплена распечатанная фотография лица Хьюго, а вокруг вставлены сорванные в саду розы. Всё это дожидается момента, чтобы быть спущенным на воду.

— Мы подумали, нам нужно хоть что-то, что символизировало бы Хьюго, учитывая, что больше… ничего особо и не осталось, — говорит она.

— Мне нравится, — мои слова звучат глухо и неровно. Меня немного подташнивает, и на секунду мне кажется, что к горлу подступает желчь, но это оказывается лишь крошечной отрыжкой горьким воздухом, поднявшимся по трахее.

СиСи ставит маленькую свечку в самый центр этой хлипкой конструкции и зажигает её. Интересно, СиСи и Джесс всё ещё планируют бросить меня здесь, в этом доме, наедине с моей скорбью? Я помню, как читала дневник бабули о том лете, когда погиб её первый возлюбленный. О том, как она осталась здесь совсем одна, и дни сливались один с другим, пока она погружалась во тьму.

— Мы подумали, ты, возможно, захочешь сама подтолкнуть его по воде, — предлагает СиСи. — Это могло бы стать своего рода символом того, что Хьюго отплывает навстречу своему следующему жизненному этапу.

Я не могу сдержать воображение и представляю, как Хьюго на том свете вовсю блядует и отлично проводит время. Интересно, он там снова с Мадлен? Эта мысль уязвляет меня ревностью, и слёзы катятся ещё быстрее, чем прежде.

— Это так красиво. Спасибо вам, — произношу я.

Я опускаю хлипкую конструкцию в пруд, слегка покачиваясь, так что Тиму приходится придержать меня, затем слабо подталкиваю её вперёд. Какое-то мгновение мы наблюдаем, как плот дрейфует по усыпанной солнечными бликами воде, но камыши мешают его продвижению, и он застревает. Деревянные палочки уже начинают пропитываться тиной на поверхности пруда, прежде чем порыв ветра снова гонит его дальше.

— Хочешь сказать несколько слов, Иви? — спрашивает Джесс.

Я качаю головой, глядя, как плот бесполезно покачивается на воде, застряв точно так же, как застряли в тупике наши отношения. Сейчас я не способна говорить о Хьюго с нежностью.

Тим откашливается:

— Мы с Хьюго познакомились, когда учились в седьмом классе. Он был первым парнем, с которым я по-настоящему подружился. Он был готов сделать для тебя что угодно, всё, что тебе было нужно. Он всегда меня поддерживал. Он был весёлым, он был добрым, он был легендой.

СиСи прищуривается в сторону Тима — вероятно, потому, что всё, что Тим только что наговорил чушь собачья.

— Я тоже хочу кое-что сказать, — произносит Джесс, слегка шмыгая носом. — Хьюго любил Иви. Она была для него всем. Я так благодарна ему за то, что он любил мою лучшую подругу.

Слёзы душат меня. Я вспоминаю, как мы с Джесс и Тимом играли здесь, когда были маленькими — камыши тогда были почти с нас ростом. Мы целыми днями пели, вили гнёзда и плели венки из маргариток.

— Покойся с миром, дорогой Хьюго, — выдавливаю я, скорее потому, что чувствую себя обязанной это сделать.

— Покойся с миром, здоровяк, — говорит Тим, целуя кончики пальцев и махая рукой миниатюрному погребальному костру.

— Покойся с миром, — шепчет СиСи.

— Покойся… — начинает Джесс, но заходится в рыданиях.

Я целую свои дрожащие пальцы и вскидываю их в сторону плота как раз в тот момент, когда он с толчком замирает рядом с очередным островком сухих камышей. От пламени свечи вспыхивают камыши, точно дешёвое синтетическое платье на костре. Мы все в ужасе наблюдаем, как языки пламени облизывают лицо Хьюго. Бёртон бросается вперёд с переносным огнетушителем. Но уже слишком поздно. Всё, что остаётся — это горстка обугленных обрывков: сиротливый клочок уха, крошечный кусочек подбородка.

Прямо как в реальной жизни.

Небеса разверзаются как раз в тот момент, когда Бёртон наливает последнюю «Палому». Дождь разбавляет напитки своей кислотой, пока мы мчимся к дверям гостиной. Джесс хватает меня за руку, мокрые пальцы скользят друг по другу, пока мы вместе бежим в дом. Мы пили весь день в честь Хьюго, изо всех сил стараясь вспомнить о нём хоть что-то хорошее и одновременно осознавая, как сильно каждого из нас он подставил в то или иное время. Во многих смыслах мы с Джесс сейчас близки как никогда.

Мы стоим, промокшие до нитки, посреди гостиной; смокинги и платья облепили тела от дождя, а с подолов капает прямо на старинную мебель с вековой историей. Бёртон уже разжёг камин — словно предвидел этот ливень и резкое похолодание, последовавшее сразу же, как только солнце скрылось за лесом. Джесс дрожит. Она сдёргивает с плеч промокший палантин и вешает его сушиться на каминную решётку перед самым огнём. У проигрывателя СиСи выбирает одну из старых джазовых пластинок папы, поднимает иглу и опускает чёрный винил на крутящийся диск. Раздаются первые переливы музыки, сливаясь с шумом дождя. Тяжёлые капли бьют по гравию снаружи, попадая в такт музыки.

На другом конце комнаты Тим сидит в одном из старых кресел, закинув левую лодыжку на правое колено, с бокалом виски в правой руке. Эта поза так и излучает уверенность. Иногда я задаюсь вопросом: неужели я единственный человек, который видит скрывающуюся за этим уязвимость? Я весь день едва заставляла себя смотреть в его сторону. Я снова отвожу взгляд, наблюдая, как Джесс проводит рукой по плечу СиСи, пока те возятся с настройками колонок проигрывателя, и устраиваюсь на кушетке.

— Я умираю с голоду, — говорит СиСи, явно оставшись довольной звуком. — Спущусь на кухню, узнаю насчёт ужина.