Поместье Д'Олобелль, сентябрь 1965 года

Вспоминая себя всего несколько недель назад, я лишь в отчаянии качаю головой. Сколько же в моих записях было наивности, сколько самонадеянной беспечности в каждом слове! Разумеется, сейчас я ненавижу себя за эту глупость. Впрочем, едва ли я одна такая: мне кажется, любой считает проклятие нелепым преувеличением, какими-то глупыми страшилками — пока оно не коснется его самого.

Я свято верила, что вместе, нашей Котерией, мы неприкасаемы. Что мы — сила, способная одолеть любое проклятие. Но если бы я только прислушалась к предостережениям предков, всё могло сложиться иначе. Всё пошло прахом из-за моей глупой, слепой страсти. И всё же мне повезло. Я выжила. А раз так, мне не стоит изводить себя воспоминаниями — ведь остальным повезло куда меньше.

Это моя последняя запись. Надеюсь, прошлые страницы послужат своего рода хроникой. Честным отчетом о том, как всё произошло — возможно, он принесет утешение тем несчастным, чей черед придет следующим.

С любовью к той бедной душе, в чьи руки попадет этот дневник. Ведь если вы держите его, значит, проклятие уже тянет свои удушающие руки и к вашему сердцу.

А.

Оглядываясь назад, нам, пожалуй, стоило посчитать дурным знамением то, что на выпускном с неба упали пять голов. Но никому не хотелось портить такой идеальный день.

Я до сих пор помню, как кожу пекло солнце, помню свежий, резкий запах скошенной травы и ромашек в воздухе. До сих пор слышу щелчки затвора: фотограф снимал нас, когда мы выстроились на ступенях из красного кирпича у аббатства Сент-Хильды. Наши белые мантии и академические шапочки буквально светились в желтом летнем свете.

Моя лучшая подруга Джесс стояла рядом. Мы позировали для общего снимка курса, зеркально повторяя улыбки друг друга и корча рожицы, которые репетировали всю жизнь. Зубы Джесс сверкали белизной под стать мантии, а длинные прямые темные волосы отливали глянцевой вороновой чернью на солнце, контрастируя с моими волнистыми рыжевато-каштановыми локонами. В момент, когда затвор фотоаппарата щелкнул вновь, она повернулась ко мне. Её пронзительно-голубые глаза без слов говорили с моими карими — как это бывало тысячи раз с самого нашего рождения, — а в уголках глаз от радости собирались лучики-морщинки. Я была так счастлива стоять рядом с ней в этих выпускных нарядах, что у меня, казалось, вот-вот сведет мышцы лица от улыбки.

Мысль о том, что этот выпускной вообще настанет, долго казалась чем-то немыслимым. Семь лет мы были не разлей вода: бегали по обшитым деревом коридорам Сент-Хильды глубокой ночью, обменивались приглушенным шепотом и хихиканьем, тайком пробирались друг к другу в спальни. Вместе смеялись, вместе плакали, дрочили друг другу под одеялом. Но теперь мы наконец-то сделали это.

Мы с Джесс говорили об этом дне с самого детства. Когда нам было по шесть лет, и мы играли в Барби и «Сильваниан Фэмилис», этот момент казался нам чем-то из области мифов. Мы примеряли мамину одежду и украшения, представляя, как вырастем и будем по-настоящему носить всё это на званые ужины и торжественные приемы. Именно из-за того, что Джесс запуталась в подоле маминого дизайнерского платья от Осси Кларка, у нее на подбородке остался крошечный шрам, который теперь выглядит как ямочка. А я тогда подвернула лодыжку, когда бросилась спасать её от падения. В этом были все мы. Мы всё делили на двоих — и радость, и боль. Так было всегда и так будет впредь. Лучшие подруги, сколько мы себя помнили.

— Скажите «фрумаж»1, сучки! — без предупреждения запрыгнул к нам на спины Тим, влезая в кадр.

От его веса мы едва не полетели кувырком, наши ноги опасно забалансировали на самом краю ступеньки. В последнюю секунду подоспел мой парень Хьюго. Он как раз кому-то увлеченно пересказывал историю недавней победы нашей команды по гребле — разумеется, случившейся благодаря его гениальному капитанству. Хьюго поймал нас, надежно заключив меня в свои крепкие объятия, и рассмеялся прямо мне в ухо, пока я с облегчением выдыхала. Я была уверена, что мы сейчас свалим весь выпускной класс со ступеней аббатства Сент-Хильды, как кучку элитного домино. От такого позора я бы точно умерла на месте.

— Полегче, тусовщик, — осадил его Хьюго, придерживая меня за талию одной рукой, а другой помогая Тиму обрести равновесие.

Я наслаждалась его объятием. Моя подушка безопасности, которая оберегала меня еще с седьмого класса.

Тим пил с самого утра, как только открыл глаза. Чуть раньше я застукала его в душевой, когда он глушил водку прямо из горла, и посоветовала притормозить, но он лишь отмахнулся — мол, праздник же. Впрочем, для него давно стало нормой отказываться проживать хотя бы один день своей жизни в трезвости. Сейчас он выглядел бодрячком, но кто знает, бывал ли Тим вообще когда-нибудь искренне счастлив. После всего, через что ему пришлось пройти за последние пару лет, я в этом сильно сомневалась.

Я подняла глаза и посмотрела в зеленые глаза Хьюго. Его русые волосы небрежно падали на скулу. От одного вида его ямочек на щеках у меня в животе до сих пор порхали бабочки — точно так же, как и много лет назад.

Хьюго наклонился и зашептал мне прямо на ухо; от горячего потока воздуха у меня едва снова не закружилась голова, грозя падением с лестницы.

— Он сегодня хуже обычного. Может, пора вмешаться?

— Если честно, он и так прыгнул выше головы. В это же время в прошлом году никто из нас вообще не верил, что он дотянет до выпуска, — так же тихо, театральным шепотом ответила я.

— Да-да, Хьюго, — Тим просунул голову прямо между нами. — И раз уж сама староста школы говорит, что я молодец, то тебе тоже стоит порадоваться моим успехам.

— Я староста школы еще от силы минут двадцать, а потом моя смена окончена, — поправила я его, сверяя время на своих золотых Apple Watch.

— Для меня ты всегда будешь старостой, — Тим мило, по-ангельски улыбнулся и сложил ладони в молитвенном жесте, а затем указал пальцами на Мадлен Борхес, стоявшую в конце ряда. — Дабы мы не забывали, какой кошмар мог бы нами управлять.

— Об этой альтернативе даже думать не хочется, — фыркнула Джесс, возмущенно моргая, но стараясь удерживать дежурную улыбку для камеры. Она поцеловала меня в щеку прямо в тот момент, когда фотограф навел зум. Ее блеск для губ на секунду привычно прилип к моей коже.

— Посмотри на нее, скалится на тебя как бешеная, — бросил Хьюго, не сводя глаз с Мадлен. — Как думаешь, она не попытается устроить какой-нибудь финальный переворот?

Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: Мадлен по-прежнему испепеляет меня взглядом. Она занималась этим все семь лет. Что мне какие-то последние двадцать минут под ее недовольным взглядом? Место старосты школы было пределом ее мечтаний. Ей хотелось власти, славы и возможности смотреть на людей свысока. Она наивно полагала, что если будет вести себя прилежнее остальных, то должность достанется ей. Когда выбрали меня, это стало для нее ударом под дых, она так и исходила желчью. Но я-то не виновата, что ребята проголосовали за меня, а не за нее. А чего она ждала после того, как во время своей предвыборной кампании во всеуслышание назвала соучеников «серой массой»? Даже сейчас, в точно такой же выпускной мантии, как у всех, она смотрела на нас свысока, а ее короткое светлое каре качалось как единое целое каждый раз, когда она высокомерно качала головой.

— Я бы в жизни не принял ее руководство, — вставил Тим.

— К черту авторитеты, чувак. Если это, конечно, не Иви.

— Это потому, что Иви потрясающая и стильная. А Мадлен — унылая грымза в полиэстере. Никто не уважает полиэстер, — отрезала Джесс.

— Господи, да почему вы обсуждаете полиэстер? — СиСи, вторая половинка Джесс, внезапно перегнулась через плечо со своего места, где стояла компания ребят из оркестра. Одним ловким движением СиСи выудила из пальцев Тима косяк и зажигалку, которые никто из нас даже не заметил.