Хьюго, скорее всего, рассказывает о том, как он залез в кабинет директора школы и заменил его утреннюю речь по громкой связи на один из пошлых лимериков Тима. Я знаю все истории Хьюго наизусть. Мы вместе уже семь лет. И я ума не приложу, почему мне становится так паршиво каждый раз, когда я вижу его рядом с другой девчонкой.

— Думаю, тебе действительно лучше уйти, — говорю я.

Все, кто стоял поблизости, окончательно бросили попытки притворяться, будто не подслушивают наш разговор.

Мадлен высокомерно усмехается:

— Без проблем. Есть места и получше.

Тут как тут появляется Бёртон — вылитый самый вежливый вышибала в мире, готовый выпроводить Мадлен за ворота; через руку у него по-прежнему перекинуто полотенце. Люди вокруг тут же принимаются шептаться. Поверить не могу, что мне вообще когда-то было её жалко.

Джесс и СиСи мгновенно вырастают рядом со мной, и СиСи приобнимает меня за плечи. Мы наблюдаем, как Бёртон уводит Мадлен мимо её привычной свиты и прихлебал, которые сейчас шарахаются от неё как от чумной, отчаянно пытаясь дистанцироваться от человека, чьи акции так монументально рухнули на самое дно.

— Ты в порядке? — спрашивает Джесс.

— Да, всё отлично, — лгу я, потому что на самом деле мне хреново.

Слова Мадлен крутятся у меня в голове. А Хьюго тем временем продолжает увлеченно ворковать со светленькой. Их головы наклоняются всё ближе друг к другу.

— Быть безумной идет далеко не всем, и Мадлен явно не из их числа, — подмечает СиСи.

— Может, нам повезет, и мы больше никогда её не увидим, — надеется Джесс.

Голос Джесс доносится до меня словно из-под воды, пока меня окончательно начинает накрывать паника.

— Пожалуй, я отойду ненадолго в туалет, — выдавливаю я; из-за подкатившего к горлу плотного комка мой голос срывается на неестественно высокие ноты. — Я буквально на минутку!

Джесс и СиСи сочувственно улыбаются мне вслед. Я иду сквозь шумящую толпу, изо всех сил стараясь держать лицо и не сломаться до тех пор, пока не окажусь в полном одиночестве.

Я прохожу через французские окна в гостиную под звуки девичьего голоса, который без капли иронии насилует песню «I Will Survive» через караоке-автомат. В качестве сцены девица использует кресло «Честерфилд» цвета бычьей крови, датированное 1850 годом, пока подружки отчаянно пытаются вырвать у неё микрофон. Рядом, на журнальном столике, двое в смокингах и лошадиных масках вовсю чертят дорожки белого порошка. На ходу я продолжаю выдавливать из себя дежурную улыбку. В конце концов подруги певицы перехватывают её приемом из регби, и они вместе валятся на пол, отправляя белый порошок со стола в затяжной полет. Но девицу это ничуть не смущает: она просто продолжает выкладываться на полную, крича во всю глотку прямо с ковра.

В холле стоит точно такой же грохот: музыка валит из колонок «Сонос», подключенных к пульту диджея на улице, пока мимо бродят, болтают, бухают и трахаются гости и окровавленные мистеры Тумнусы12. Я поднимаюсь по лестнице, кожей ощущая, как сквозь балясины перил на меня пялятся десятки пар пучеглазых лошадиных глаз, словно насмехаясь своими вытянутыми резиновыми мордами и ушами. Некоторые маски приближаются почти вплотную, их головы кружатся и расплываются у меня перед глазами. Какие-то незнакомцы в забрызганных кровью масках лезут обниматься, выкрикивая приветствия, и мне начинает казаться, что я задыхаюсь.

Моя цель — ванная комната, расположенная дальше всего от этой толпы, прямо возле наших спален. Там меньше шансов, что меня кто-нибудь прервет. Наконец я добираюсь до заветной двери, проскальзываю внутрь и щелкаю замком. В эту ванную ведут еще две двери — одна из комнаты Тима, а другая из спальни с противоположной стороны, — так что я проверяю их обе, прежде чем официально разрешить себе расплакаться. Вот только слёзы не идут. Ощущение такое, словно я загнала их слишком глубоко внутрь, и они просто всосались обратно в мои органы через осмос.

Здесь темно, но я не включаю свет, просто разглядываю свое отражение в зеркале в золоченой раме при колеблющемся свете пылающих на улице факелов. Я сползаю на черно-белый каменный пол, прислонившись спиной к ванне на львиных лапах, стоящей в самом центре комнаты. Головокружение накатывает каждый раз, стоит мне вспомнить слова Мадлен или то, как Хьюго ворковал с той девчонкой. Это похоже на морскую болезнь, на приступ паники, от которой всё вокруг движется ходуном. От неё даже эти вековые полы кажутся зыбкими.

Что, если Мадлен всегда будет крутиться где-то рядом, пытаясь меня уничтожить? Мои друзья решили, что за головы отвечает Саймон, и со спокойной душой двинулись тусить дальше. Похоже, я единственная, кто ставит это под сомнение. Впрочем, я понимаю, что до завтрашнего дня всё равно придется подождать. Здесь слишком много народу, и кто-нибудь может случайно услышать, что нам есть что скрывать. К тому же Хьюго, судя по всему, слишком занят своей новой подружкой, чтобы обсуждать со мной шантажистов.

Раздается грохот — радиоприемник, стоявший на бортике, падает в пустую ванну. Я оставляю его там: голова кружится так сильно, что подняться на ноги выше моих сил. Что ж, по крайней мере, вечеринка удалась. Все развлекаются. Мне даже не приходится вбивать название Д'Олобелль целиком в поисковую строку телефона, чтобы на экране высветился хэштег#DolobelleSeverance. Там уже красуется больше двух сотен отмеченных фотографий и видеороликов, на которых кровь хлещет из свиной головы прямо в бассейн. Я кликаю по первому попавшемуся, но вай-фай в Д'Олобелль жутко тормозит — видимо, из-за того, что куча народу прямо сейчас обновляет свои снэпчаты. Связь здесь ловит паршиво. Но единственный альтернативный способ связаться с внешним миром — это воспользоваться одним из старых стационарных телефонов, которыми сто лет никто не пользуется. Никто, кроме папочки во время его второго романа на стороне. Он-то наивно полагал, что действует тайно, но мамочке стоило всего лишь снять трубку параллельного телефона в другой комнате, чтобы получить все необходимые доказательства и обобрать его до нитки при разводе.

Я еще какое-то время гипнотизирую взглядом чертово колесико загрузки, а затем сдаюсь, закрываю приложение и поднимаюсь с пола. Оперевшись о край раковины, я пристально вглядываюсь в собственные глаза в зеркале. Осыпавшиеся черные крупицы туши уже начали оставлять под ними темные дорожки. Я прижимаю указательный палец с красным маникюром к уголку глаза и аккуратно веду в сторону, собирая мелкие чешуйки на кончик пальца. Никому не нужно выглядеть как панда на собственной вечеринке. Тем же красным ногтем я провожу по контуру губ, убирая поплывшую помаду. Затем отстраняю руку, разглядывая скопившуюся на коже красно-черную массу. Я тянусь за салфеткой, стираю этот яркий след косметики о белую бумагу, после чего комкаю её и бросаю в урну под раковиной.

— Ну же, Иви, — шепчу я, глядя на свое безупречное лицо. — Соберись.

Расправив плечи, я отхожу от раковины, уверенно встаю на ноги и направляюсь прочь из ванной обратно на вечеринку, которая бушует снаружи.

В столовой люди вовсю беснуются прямо на «столе Генриха VIII», пребывая в самых разных стадиях блуда и алкогольного беспамятства, пока над их головами раскачивается чучело отрубленной головы Анны Болейн из папье-маше. Свет приглушен настолько, что разобрать, кто есть кто, практически невозможно.

Какой-то парень в маске оленя увлеченно беседует с оленьей головой, висящей на стене. И лишь когда он отходит, бросив на прощание своему рогатому собеседнику пару сентиментальных фраз, я замечаю собственный детский портрет. Холст пробит прямо по центру моего пятилетнего лица: из правого глаза торчат огромные золотые ножницы.

По четырем углам портрета приколоты четыре фотографии, намертво зафиксированные красными дротиками для дартса. Хьюго, Тим, СиСи и Джесс. На каждом лице нарисована мишень. На каждом, кроме Тима. Снимок Тима просто перечеркнут жирным крестом. Под ножницами прижата записка. Я выдергиваю их, чтобы рассмотреть текст поближе, отчего на портрете остается зиять жуткая рваная дыра.