Мы все одновременно уставились на камин. Никого из нас рядом с полкой не было. Я старалась никого не осуждать — мадам Офелия ещё в самом начале предупредила, что негативные эмоции помешают духам выйти на связь, поскольку те якобы чуют сомнения, но все улики указывали на то, что у камина абсолютно ничего не происходит. На лице Хьюго по-прежнему читалось раздражение.

— НЕ СМЕЙ, БЛЯТЬ, ТРОГАТЬ ЭТО! — снова заорала мадам Офелия диким, хриплым голосом, точь-в-точь как злобная ведьма. — Я СКАЗАЛА, ЭТО МОЙ ДОМ. ВОН ОТСЮДА, ВОН, ВОН!!!

Затем мадам Офелия резко откинулась назад. Она улеглась прямо по центру экрана, но прихватила с собой ноутбук, так что мы по-прежнему могли крупным планом видеть её лицо с закатившимися глазами. Она принялась крутить головой из стороны в сторону, изо всех сил стараясь закосить под Риган Макнил, но выходило так себе.

— Я ХОЧУ ТЕБЯ СОЖРАТЬ. Я БУДУ ПИНАТЬ ТЕБЯ, ПОКА ТЫ, БЛЯТЬ, НЕ УБЕРЕШЬСЯ ОТСЮДА! — орала она в экран.

— Это что, в самого экзорциста вселились? — шепотом спросила СиСи через стол, прикрывая рот ладонью.

— Это так сексуально, — отозвался Тим.

— ИЗЫДИ, ОКАЯННОЕ ОТРОДЬЕ, ИЗЫДИ! — закричала мадам Офелия, после чего вцепилась себе в голову, со скрипом царапая виски, и заверещала на таких децибелах, которые скорее могли бы поднять мертвых, чем всё, что она делала до этого.

— О боже мой, если в неё вселились на расстоянии, когда её даже здесь нет, то в нас точно вселятся, мы-то прямо здесь! — паникует Джесс.

Хьюго лениво тыкает в экран своего телефона.

Мадам Офелия начинает тяжело дышать:

— Она… кажись… меня… сцапала…

Она хватает себя левой рукой за шею и судорожно заглатывает воздух, одновременно вцепляясь правой рукой в крест.

— Оставь… меня… в покое… Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ, МЕЛКИЕ ЗАСРАНЦЫ… — Она резко замолкает, и её голос возвращается в норму. — Здесь очень много духов. Меня буквально накрывает. Если честно, у них тут идет борьба за власть.

Она издает глухой рык, хватает бутылку воды «Фиджи», на которую наспех наклеили этикетку «Святая вода», и с ног до головы обливает себя. Бабуля, конечно, обожала драму, но даже для неё это, по-моему, уже явный перебор.

— Боже правый, — бормочет Хьюго.

Мадам Офелия на экране судорожно ловит воздух ртом и поворачивается к камере; с её лица ручьями стекает вода.

— Кто бы там ни был, вы их жутко бесите, — заявляет она. — Вам стоит к ним прислушаться. О господи, сюда идёт кто-то ещё… МОИ ГЛАЗА! МОИ ГЛАЗА! ПЕРЕСТАНЬ МЕНЯ ТРОГАТЬ! МОИ ГЛАЗА!!!!

В этот раз нам всем становится не по себе. Даже Хьюго отрывается от телефона. Вопли мадам Офелии не прекращаются — долгие, пронзительные звуки, от которых кровь стынет в жилах: сразу понимаешь, что с ней происходит что-то неописуемо жуткое.

Я тянусь к Хьюго и сжимаю его руку, но он не отвечает на жест — его пальцы так и остаются сжатыми в кулак. СиСи и Джесс выставляют свои кресты перед собой, натягивая цепочки на шеях, пока мадам Офелия продолжает истошно орать. На лице Тима застыло выражение, которое можно принять то ли за ужас, то ли за похоть. Его порой вообще невозможно прочесть.

— ИЗЫДИ, САТАНА, ИЗЫДИ!!! — принимается орать Джесс, пытаясь перекричать этот душераздирающий визг мадам Офелии.

Внезапно французские окна столовой с грохотом распахиваются, и створки с шумом влетают внутрь комнаты. Хьюго вскакивает со своего места, готовый нас защищать. Однако за окном ничего не видно. Лишь темень Д'Олобелль, накрывшая нас, точно плотное одеяло. Хьюго закрывает окна, пока мадам Офелия на экране снова заходится в одышке. Она поворачивается к камере и смотрит на нас в упор с разинутым ртом.

— Здесь кто-то есть. — Она выглядит искренне, неподдельно напуганной, отчего у меня начинает идти кругом голова. — Эль дьябло, эль дьябло, ЭЛЬ ДЬЯБЛО! — Она вскидывает пальцы к небу, сложив их крестом. — Видение в черном платье! Она идет к вам! Сзади тебя, Тимоти! ТИМОТИ, БЕРЕГИСЬ!

Мы все одновременно оборачиваемся. На сей раз страх читается даже на лице Хьюго. Мы поворачиваемся к Тиму — и видим у него за спиной черное бархатное платье, длинные светлые волосы и яростное выражение лица.

— Ну, не совсем такого приема я ожидала, — произносит Мадлен, скрещивая руки на груди. — Я, конечно, знаю, что мы не то что бы друзья, но обзывать меня дьяволом — это вообще-то грубовато.

— Мы думали, ты призрак, — выдыхает Тим, ощупывая себя, чтобы убедиться, что цел.

— Опять же, — отвечает колкостью Мадлен. — Не совсем тот прием, на который я рассчитывала.

Экран «Айпада» погас. Мадам Офелия либо просто бросила трубку, либо потусторонние силы оказались слишком мощными, и её окончательно закоротило.

Бёртон вкатывает в столовую тележку с ужином, серебряные купола крышек побрякивают на ходу — и ровно в этот же миг напольные часы, стоящие рядом с моим изрезанным портретом, бьют девять вечера. Кажется, будто полоса разреза, прошедшая по моему глазу на холсте, стала еще шире, а края — еще более растрепанными, пока мы тут сидели.

Если не считать бьющих напольных часов, которые вечно требуют к себе внимания, и тележки Бёртона, в комнате стоит гробовая тишина. Тим уступил Мадлен свое место, так что теперь она восседает во главе стола как королевская особа, устраивая самый неловкий в мире суд прямо под чучелом оленя, которого когда-то подстрелила бабуля. Тим и Хьюго честно пытались разрядить обстановку парой пустых фраз за закусками, но этот разговор быстро сошел на нет. С тех пор молчание превратилось в своеобразную игру на слабо — кто же первый его нарушит. Тим делает очередной глоток из своего бокала.

— Могу я подавать? — спрашивает Бёртон.

Я жестом указываю на Мадлен:

— Начните с нашей гостьи.

Плюс того, что Мадлен заняла место во главе стола, заключался в том, что никому не пришлось цапаться из-за того, кому придется — или, наоборот, не придется — сидеть с ней рядом.

— Брокколи-суп, — объявляет Бёртон, ставя перед ней тарелку.

Он бережно, одну за другой, разносит нам всем полные тарелки зеленоватой жижи, и звук её плеска — единственное, что нарушает тишину. Похоже, Тим и Хьюго пьянеют все сильнее, и это начинает казаться опасным. Бог знает, что может взболтнуть Тим, если нажрется в хлам. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на остальных. Сидящий рядом со мной Хьюго делает еще один большой глоток виски. Этот запах так и бьет мне в ноздри.

— Она такая сухая, что у меня уже обезвоживание началось, — шепчет мне на ухо Хьюго, щекоча щеку своим дыханием.

Это первые слова, которые он произнес в мой адрес за последние несколько часов, и я чувствую колоссальное облегчение. Может, он уже успел напиться до такой степени, что простил меня за тот позор с враньем. По крайней мере, на данный момент.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Мадлен. Придется прервать это молчание, я больше не могу это выносить.

Бёртон ставит последнюю тарелку перед Джесс, и лишь пара крошечных зеленых капель падает на белую льняную скатерть. Скрип колес тележки все еще отдается эхом в неловкой тишине, даже после того, как он выходит из комнаты.

— Мадлен, как проходит твое лето? — спрашиваю я под громкое черпанье Тима, который вовсю уплетает суп. Я даже благодарна ему за этот звук.

— Не совсем так, как я планировала, спасибо, что спросила. У вас такой прелестный дом, — отзывается Мадлен. — Как давно он принадлежит вашей семье?

— Тебе-то какое дело? — огрызается СиСи.

Джесс тянется к остаткам мясной нарезки, которая все еще красуется в центре стола, хватает очередной кусок колбасы и запихивает его в рот. Брокколи-суп её явно не впечатлил.

— Просто стало любопытно, — протестует Мадлен, невинно округлив глаза. — Твои родители просто оставили его вам на лето?

— Да, — бросаю я. Мне хочется отвечать как можно более уклончиво. Дело ведь не во мне и не в Д'Олобелль. Нужно завязывать с пустой болтовней и переходить к главному.