Почувствовав прилив головокружения, я опускаю ладони на край ванны и присаживаюсь на её изогнутый бортик. Вокруг сливного отверстия видны остатки пены, там же стоит догоревшая свеча; стенки ванны всё ещё влажные. Кто-то ещё, возможно СиСи и Джесс, принимал ванну перед сном, потому что в своей я пену не использовала. Мне казалось кощунством смешивать смерть Мадлен с расслабляющим ароматом.

Я сижу в кромешной темноте, глядя сквозь разделённые на квадраты створки большого окна на лужайки и деревья леса Д'Олобелль, раскинувшегося вдали. Ни ветра, ни туч. Звёзды мерцают с неба, словно доказывая, что далеко за пределами Д'Олобелль есть жизнь — и всё же это место кажется мне сейчас целым миром. Газетная вырезка, которую мы нашли прошлым вечером, никак не выходит у меня из головы: проклятие Д'Олобелль. И это стойкое ощущение, что смерть Мадлен лишь начало чего-то, а не конец.

— Оу, прости, — голос Тима заставляет меня вздрогнуть, когда открывается одна из трёх дверей, ведущих в ванную. — Не думал, что здесь кто-то есть.

— Моя вина, — говорю я. — Я решила, что остальные двери заперты.

Из этих дверей одна ведёт в пустую спальню, и её я не запирала, но ту, что выходит в коридор, я точно закрыла на замок.

— Когда ты делаешь предположения, то выставляешь дураками нас обоих, — отзывается Тим. — Ты как, в порядке? Как палец?

Если Тим здесь, значит, Хьюго на улице разговаривает точно не с ним. Это была Джесс или СиСи? Или вообще Бёртон? Вряд ли бы он стал подходить к Бёртону так близко, так интимно.

— Иви?

Я понимаю, что Тим всё ещё ждёт моего ответа на свой вопрос.

— Да, я в норме. С пальцем всё хорошо. Просто все на взводе из-за Мадлен, — говорю я. — Полагаю, тебе тоже не спится.

— Сомневаюсь, что сейчас хоть кто-то уснёт, — произносит Тим. — Всё это так похоже на… то, что было с Эмбер.

Он опускается рядом со мной на бортик ванны. Я чувствую исходящий от него запах пота — след его собственной беспокойной ночи.

— Ты ведь не думаешь, что Мадлен успела кому-то рассказать? — спрашивает он.

— Какой ей был смысл шантажировать нас, если она уже проболталась, — отвечаю я.

— Поверить не могу, что она реально мертва, — качает он головой. — Ну, то есть она была тварью, так что глупо было бы ждать от себя такой же скорби, как после смерти Эмбер, понимаешь? Но мне всё равно грустно, потому что она этого не заслужила.

Мне хочется объяснить Тиму, что то, что он сейчас чувствует, называется эмпатией, и это то качество, которое, похоже, напрочь обошло Хьюго стороной, но я молчу. Мне не хочется говорить о нем, потому что я могу разрыдаться.

— А я всегда думала, что ты нравился Мадлен, знаешь ли, — перевожу я тему.

— Ну, у неё есть пульс, так что этого и следовало ожидать, — отшучивается Тим, и в его улыбке проскальзывает след мальчишеского обаяния, который, однако, не передаётся его глазам.

Какое-то время мы сидим молча, прислушиваясь к скрипам дома.

— Тим? Как думаешь, у нас всё будет хорошо? — я чувствую, как глаза снова наполняются слезами, а нижняя губа начинает подрагивать.

— Ну, это самое грустное лицо, какое я только видел у Иви Д'Олобелль, — произносит Тим и тянется ко мне, чтобы пальцами растянуть мои губы в улыбке. Он обнимает меня за плечи и прижимает к себе, как мы делали в детстве, и я мгновенно чувствую себя в большей безопасности. Это всё, чего я так ждала от Хьюго, когда он меня оттолкнул.

— Я полагаю, мадемуазель Иви, — Тим пародирует Бёртона, — что мы с тобой всегда будем в полном порядке. Мы лучшие друзья с пяти лет, и, честно говоря, я не представляю себе жизни, в которой мы бы не вытаскивали друг друга из передряг.

— Даже после всего, что случилось? И даже когда ты будешь в университете, а я нет? — спрашиваю я.

— Конечно, ты будешь в университете, — уверенно говорит он. — Ты будешь в RADA. Обязательно. А я буду приезжать к тебе в кампус, чтобы клеить девчонок.

— Надеюсь на это, — шепчу я, чувствуя лёгкость при мысли о будущем, далёком от кошмара сегодняшней ночи. О будущем, где я всё ещё могу попасть в RADA. Я прижимаюсь к нему, наслаждаясь привычным, родным ощущением нашей дружбы. Всегда плечом к плечу.

— Как думаешь, нам стоит оставаться в Д'Олобелль? — внезапно, ни с того ни с сего спрашивает Тим.

Я отстраняюсь от удивления:

— А почему мы не должны оставаться?

— Ну, просто после всего, что произошло… только не говори мне, что у тебя нет ни малейшего желания свалить отсюда как можно дальше? — спрашивает Тим.

Эта мысль заставляет меня почувствовать себя потерянной, сбитой с толку. Д'Олобелль — это утроба, а я — её плод. Я не могу уехать, пока не закончится лето, когда она, возможно, насильно сожмётся и вытолкнет меня наружу, в большой мир.

— Мы проводим здесь каждое лето, — говорю я. — Люди этого ждут.

— Ты права, я знаю, что ты права. Но чисто по-человечески какая-то моя часть, очевидно, хочет сбежать с места преступления, — вздыхает он. — Наверное, это естественная реакция. Я слышал, как СиСи и Джесс обсуждали это перед сном.

Мы не можем уехать. Если кто-то вообще сообразит, что последнее место, где видели Мадлен перед исчезновением, было именно здесь, мы будем выглядеть ещё более виноватыми. Но, возможно, и оставаться мы тоже не можем? Я как-то не задумывалась о том, каким будет завтрашний день, или следующий, или день после него. Просто здесь, в том самом месте, где всё произошло.

— То есть завтра мы вот так просто сядем завтракать за тот стол? В той самой столовой? — спрашивает Тим. — Бёртон сервирует его как обычно? Поставит тарелку с беконом туда, где ещё вчера были разбросаны куски её внутренностей?

От одной мысли о беконе меня начинает тошнить, и голова снова идёт кругом. Мне кажется, я сейчас просто свалюсь с бортика ванны. Я делаю глубокий вдох и опускаю голову между колен, судорожно хватая ртом кислород.

— Иви? — Тим сидит совсем рядом, но его голос звучит откуда-то издалека, словно я нахожусь под водой. — Иви?

Его ладонь лежит на моей спине; в месте, где его пальцы соприкасаются с кожей, ощущается покалывание. Я задыхаюсь, сильнее прижимаясь к его руке, но это покалывание лишь сильнее расползается по телу — меня будто бьёт током изнутри, и этот гул выталкивает из меня остатки воздуха.

— Иви? — снова доносится голос Тима, более тревожный, но парадоксальным образом ещё более далёкий. Он тянется к моему лицу, приподнимая его. Всё вокруг кружится и расплывается, но я могу различить его лицо — оно искажено, точно на картинах Пикассо, а глаза словно плавятся и плывут.

— Посмотри на меня, Иви, сделай вдох, — Тим кладет руку мне на грудь. — Вдыхай прямо туда, где мои пальцы.

Я пытаюсь податься грудью вперёд, чтобы упереться в кончики его пальцев, пытаюсь наполнить лёгкие воздухом вопреки давящему кому в горле. Моё тело налилось свинцом — руки, голова, ноги, — но я не прекращаю попыток. И чем сильнее я давлю, тем легче мне становится. Его лицо передо мной наконец замирает. Я чувствую, как воздух начинает входить и выходить, а прикосновение его руки к моей груди больше не напоминает мягкие тиски.

— Хагс знает о твоих панических атаках? — спрашивает Тим.

Я качаю головой. Моя первая паническая атака случилась в седьмом классе, когда мы только пошли в новую школу и впервые встретились с Хагсом. Тим был единственным человеком, кому я вообще об этом рассказала.

— У меня их не было уже несколько лет, — выдыхаю я; мой голос и конечности всё ещё дрожат, пока я дышу в его ладонь.

Я поднимаю на него глаза:

— Спасибо, что ты рядом.

— Всё будет хорошо, Иви, — говорит Тим. — Обещаю, у нас всё будет хорошо.

За пределами ванной раздаются чьи-то шаги — кто-то на цыпочках пробирается по коридору. Мы тут же убираем руки и замираем в тишине, прислушиваясь к звуку двух пар ног, поспешно семенящих по половицам. Первая пара затихает, но вторая продолжает движение дальше по коридору. Вторая дверь со скрипом открывается и закрывается, и я понимаю, что мне пора идти.