Нет, не лица.

Попытки лиц.

Обрывки того, что осталось после отсечения: страх, злость, боль, желание вернуться к тому, у кого это отняли. Они тянулись ко мне, потому что во мне был дар Асталь, печать Рагнарисов и открытая воля, которую им не удалось сломать.

Один из стражников позади вдруг остановился.

— Я не могу, — прошептал он.

Ильсан повернулся.

— Можешь.

— Нет. Я... я не помню, зачем иду.

Тень ползла по его ноге, тонкая, как мокрая ткань.

Я шагнула к нему, но Ильсан оказался быстрее. Он схватил стражника за ворот и ударил ладонью по щеке. Не сильно, но резко.

— Тебя зовут Дарен. У тебя сестра в восточной кухне. Ты вчера проиграл мне три монеты и обещал вернуть после смены. Ты идешь, потому что если мы не закроем эту дрянь, твою сестру сожрет стена. Вспомнил?

Стражник моргнул.

— Три монеты были спорные.

— Вот. Живой.

Тень отступила.

Я посмотрела на Ильсана.

— Хороший метод.

— Долги часто возвращают людей к жизни.

Орисса сказала:

— Запомни, Майя. Отсечение боится конкретики. Имен, долгов, смешных привычек, всего, что делает человека не материалом.

Конкретика.

Элира любила кислые яблоки. Тавия бросилась на древнего заговорщика без плана. Миретта ругалась как человек, который слишком часто вытаскивал других с края. Ильсан помнил долги стражников. Дамиан хотел обычное утро в саду.

Вот почему тени были пустыми. У них отняли конкретность.

Цистерна открылась перед нами внезапно.

Огромный круглый зал под западным крылом был наполовину заполнен водой. Потолок терялся в сером тумане. Старые колонны стояли прямо в воде, а между ними висели черные ленты магии. В центре, на каменном островке, бился узел.

Не сердце. Сердце Аурении было живой раной, которую удерживали против воли. Это было другое: искусственная связка, скрученная из остатков отсечения, крови Морвик и старых клятв. Она выглядела как темный клубок корней, в котором время от времени вспыхивали маленькие синие искры.

Каждая искра была чьим-то отрезанным даром.

Меня затошнило.

У края островка стоял знак Севериана.

Не сам Севериан, но его отпечаток: тонкая фигура из серого света, лицо почти настоящее, голос совершенно живой.

— Поздравляю, леди Рагнарис, — сказал он. — Вы нашли то, что не должны были видеть.

Ильсан поднял арбалет.

— Это тень.

— Не трать, — сказала Орисса. — Говорящий отпечаток. Стрелу жалко.

Севериан улыбнулся.

— Леди Орисса, как всегда, практичны.

— А ты, как всегда, говоришь слишком много до поражения.

— До поражения? — Он посмотрел на узел. — Нет. Это не поражение. Это страховка. Эдмар верил в большие схемы, Нерисса — в чистую передачу власти, Бастиан — в родовую выгоду. Все они были слишком привязаны к своим желаниям. Я же всегда уважал простой принцип: если замок нельзя взять, его можно сделать непригодным для тех, кто победил.

— Ты решил убить всех, — сказала я.

— Не всех. Тех, кто не успеет выйти. Тех, кто останется верен неправильной власти. Тех, кого замок сам не удержит.

— Ты называешь это порядком?

— Я называю это последним аргументом.

Вода вокруг островка дернулась. Из нее начали подниматься тени. Много. Больше, чем в зале. Они тянулись из серого тумана беззвучно, но я слышала их отсутствие. Это было хуже крика.

Ильсан выругался.

— План?

Я смотрела на узел.

Он держался на трех опорах. Первая уходила в воду — память цистерны. Вторая тянулась вверх — западный контур замка. Третья, самая темная, уходила не в камень, а в сторону, к пленным комнатам.

К Севериану.

— Он связан с ним, — сказала я. — Не только отпечаток. Настоящий Севериан держит узел через свою кровь.

— Значит, убить его? — спросил Дарен, тот самый стражник с долгом.

— Нет, — сказала Орисса. — Если убить носителя при открытом узле, все, что он держит, рванет наружу.

— Тогда как?

Я подняла руку с брачной печатью. Синий знак был ровным, но вокруг него уже проступал серый холод. Тени чувствовали меня.

— Нужно разорвать ложную клятву, на которой он держит узел.

Севериан рассмеялся.

— Ты даже не знаешь ее слов.

— Зато знаю смысл. Ты взял остатки воли тех, кого отсекли, и заставил их служить своему приказу.

— Неверно. Я дал им цель.

— Ты дал им голод.

Его лицо стало жестче.

— И что ты предложишь им вместо него? Имена? Красивые признания? Ты уже играла в это у сердца. Здесь нет женщин с историей, нет удобной Элиры, нет благородной Аурении. Здесь мусор магии. Отбросы. То, что осталось после полезной части.

Я почувствовала, как тени вокруг замерли.

Слова Севериана были не просто жестокостью. Они были частью клятвы. Основанием. Он удерживал узел тем, что называл эти остатки ничем.

Отбросы.

Мусор.

Пустота.

— Нет, — сказала я.

Севериан посмотрел на меня почти с усталостью.

— Опять?

— Да. Опять.

Я шагнула в воду.

Ильсан схватил меня за локоть.

— Там глубоко.

— До островка есть старый бортик под водой. Я чувствую.

— А если ошибаешься?

— Тогда ругайтесь быстро и вытаскивайте.

— Прекрасно. Люблю четкие инструкции.

Он пошел первым, проверяя путь мечом. Вода доходила ему до колен, потом до бедер, но бортик действительно был. Узкий, скользкий, но целый. Я шла за ним, Орисса позади, стражники прикрывали нас у входа.

Тени двинулись.

Они не бросались сразу. Окружали. Вытягивались из воды, тянули к нам руки без пальцев. Одна коснулась моего плеча, и я вдруг забыла, как выглядит небо.

Не образно.

На секунду из памяти исчезло небо. Цвет. Высота. Само ощущение взгляда вверх.

Я задохнулась.

— Майя! — крикнул Ильсан.

Я вцепилась в свое запястье, в печать, в тепло Дамиана где-то наверху, в рев дракона, который все еще держал двор.

Небо вернулось.

Северное. Серое. Рассветное.

— Они забирают не силу, — выдохнула я. — Память о жизни.

Орисса подняла трость, и вокруг нас вспыхнул слабый круг.

— Тогда говори, пока идешь.

— Что?

— Все. Любое. Конкретное.

Я сделала еще шаг по скрытому бортику.

— Меня зовут Майя Тихомирова. В моем мире я работала со старыми зданиями. Я ненавидела, когда заказчики называли несущую стену просто перегородкой. Элира любила кислые яблоки. Тавия умеет попадать в древних заговорщиков без подготовки. Миретта страшнее большинства проклятий, но полезнее всех советов вместе взятых.

Ильсан, не оборачиваясь, сказал:

— Капитан Ильсан Терн. Проиграл спор Ориссе три года назад и до сих пор не признаю условия честными. Люблю порядок, но в последнее время порядок ведет себя подозрительно.

Орисса фыркнула.

— Орисса Рагнарис. Слишком стара, чтобы верить мужчинам, которые обещают спасти мир через смерть женщин. Люблю крепкий чай, хорошие архивы и моменты, когда молодые наконец начинают думать.

Дарен у входа крикнул:

— Дарен Сай. Должен капитану три монеты, но две из них спорные. Сестра печет хлеб с тмином, хотя я терпеть не могу тмин!

Тени дрогнули.

Они не отступили, но их движение стало менее слаженным. Конкретика резала пустоту, как свет режет туман.

Мы дошли до островка.

Узел бился передо мной.

Севериан стоял по другую сторону, серый и почти прозрачный.

— Ты не сможешь признать каждую искру, — сказал он. — Их слишком много.

— Не надо каждую. Надо разрушить ложь, что они ничто.

Я положила ладонь на узел.

Боль ударила сразу, но я была готова. Не ко всей. К первой.

Внутри узла не было голосов, как у Аурении. Были обрывы. Смех, оборванный на середине. Имя, забытое тем, кто его носил. Способность видеть трещины в камне. Тепло ладоней, которым лечили детей. Песня. Злость. Желание уйти из комнаты, где тебя не слушают. Все это было разрезано, смешано, превращено в серое топливо.

Я почти упала на колени.