И имя проступает полностью.

Эдмар Рагнарис.

Я открыла глаза, задыхаясь.

На стол капнула кровь с пальца. Метка на запястье горела золотом. За закрытой дверью кабинета что-то резко упало.

Дверь распахнулась.

Дамиан стоял на пороге.

Без камзола, в расстегнутой темной рубашке, с бледным лицом и золотом в глазах. Значит, он был там. В кабинете. Молчал за стеной все это время.

— Что вы видели? — спросил он.

Я не успела ответить.

В коридоре ударил тревожный колокол.

Один раз.

Потом второй.

Ильсан ворвался следом:

— Ваша светлость! Астали покинули гостевой дом у границы. Бастиан исчез. Мириана тоже. Люди у южного тракта найдены сонными.

Дамиан посмотрел на меня.

Теперь его молчание стало не стеной.

Мостом через секунду перед решением.

— Хранилище, — сказала я. — Элира была там перед дорогой. Аурения говорила с ней из камня. Там имя Севериана. Но не только. Там имя Эдмара Рагнариса.

Орисса, появившаяся за Ильсаном, побледнела.

— Эдмар умер сорок лет назад.

— Аурения сказала: "Не того, кто носит корону рода. Того, кто умер на бумаге."

Дамиан медленно повернулся к тете.

— Мой дядя.

Орисса молчала.

И в этом молчании я услышала то, что не хотела слышать.

Не все мертвые в этой истории были мертвы.

Дамиан взял со стола мою окровавленную руку, посмотрел на укол, потом на метку. Его пальцы были теплыми. Голос — низким и уже без прежней закрытости.

— Если вы идете за этой правдой, я пойду рядом.

Я подняла глаза.

— Даже если правда ударит по вашему роду?

— Особенно тогда.

За дверью снова ударил колокол.

Теперь уже не как предупреждение.

Как начало охоты.

Глава 17. Дом, где меня похоронили

Тревога не закончилась. Она просто сменила голос.

Сначала по коридорам Грозового Клинка били колокола, резкие, частые, злые. Потом звук стал ниже, глуше, как будто сам замок понял: паника уже не поможет, дальше нужны приказы. Люди побежали не куда попало, а по своим местам. Стража перекрыла лестницы. Слуги исчезли из проходов. Где-то хлопнули тяжелые двери, и от этого хлопка у меня дрогнули пальцы.

Я стояла у карты, на которой еще горела тонкая синяя черта между Грозовым Клинком и землями Асталь.

Дамиан не смотрел на меня.

Он говорил с Ильсаном, Ориссой и двумя офицерами так спокойно, словно речь шла не о побеге людей, которые отравили Элиру и пытались через меня добраться до его рода, а о плохой погоде на северной дороге.

— Южные ворота закрыть. Не для вида, а полностью. Всех, кто покидал гостевой двор за последний час, задержать и привести ко мне. Не бить, не пугать, не давать говорить между собой. Ильсан, ты берешь второе кольцо охраны.

— Уже, — сухо ответил капитан. — Конюшня пустая не вся. Забрали двух верховых и малую карету без родового знака. Номер снят. Слишком аккуратно для испуганного бегства.

— Значит, не испугались, — сказала я.

Дамиан наконец повернул голову.

В его лице не было той ледяной отстраненности, которой он пользовался на совете. Теперь это было лицо человека, уже принявшего решение и только проверяющего, не упустил ли он в этом решении живых людей.

— Нет, — сказал он. — Они знали, куда бежать.

Орисса стояла рядом с картой, опираясь на трость с серебряной ручкой. Казалось, возраст должен был делать ее медленнее. Но сейчас в ней было больше собранной силы, чем во всех молодых офицерах вокруг.

— Дом Асталь, — произнесла она. — Не столица, не храм, не граница. Если девочка должна вспомнить хранилище, они пойдут туда.

Слово «девочка» прозвучало не унизительно. От него мне стало холодно.

Потому что девочкой была Элира.

Та, которая перед смертью шла по коридору родного дома и слышала плач за камнем. Та, которой отец говорил, что тихие дочери живут дольше. Та, которую посадили в свадебную карету не как невесту, а как сосуд для чужого расчета.

— Я еду с вами, — сказала я.

Ильсан даже не повернулся. Просто устало закрыл глаза на одну секунду, будто знал, что этот разговор будет, и заранее не ждал от него ничего хорошего.

Дамиан смотрел на меня дольше.

— Ты после суда едва держалась на ногах.

— Я держусь.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который сейчас имеет значение. Хранилище может открыться только на кровь Асталь или на дар Элиры. Если они бегут туда, значит, там есть то, что им нужно уничтожить или использовать. Без меня вы можете найти дверь и не открыть ее.

— А если это ловушка именно для тебя?

— Тогда они выбрали правильную наживку, — ответила я и сама услышала, как жестко прозвучали слова. — Но я не останусь в башне ждать, пока за меня снова решат, где мне быть и когда мне умирать.

Дамиан ничего не сказал сразу.

Орисса прищурилась.

— Хорошая формулировка, — заметила она. — Неприятная, но точная.

— Леди Рагнарис, — вмешался Ильсан, — я сейчас скажу как человек, который отвечает за охрану, а не за чувства. Если вы поедете, мы будем двигаться медленнее. Если нас встретят в дороге, прикрывать придется и вас. Если вы потеряете сознание в хранилище, все станет еще хуже.

— Капитан, — сказала я, — если я останусь, а дверь не откроется, вы вернетесь за мной. Потеряете время. Возможно, за это время они сожгут документы, завершат обряд или сбегут через ход, о котором никто не знает. Я не прошу меня жалеть. Я прошу посчитать.

Ильсан открыл глаза и посмотрел на Дамиана.

— Ненавижу, когда спорит разумно.

— Привыкай, — сказал Дамиан.

Эти два слова были сказаны без улыбки, но напряжение в комнате на миг изменилось. Не исчезло, нет. Просто стало человеческим.

Дамиан подошел ко мне. Не вплотную, оставив расстояние, в котором можно было отказаться, отступить, не быть прижатой чужой волей.

— Ты поедешь рядом со мной, — сказал он. — Не одна. Не впереди. Не в стороне. Если я скажу остановиться, ты остановишься.

— Если будет причина, а не просто твое желание убрать меня подальше.

— Если будет причина, — согласился он.

— И ты не скроешь от меня то, что найдешь.

Его взгляд потемнел.

— Нет.

Я кивнула.

— Тогда я готова.

Миретта появилась в дверях так внезапно, будто ждала за ними с самого начала и только выбирала момент, когда удобнее испортить всем уверенность.

— Конечно, готова, — сказала она. — У нас теперь все больные готовы к скачкам, следственным действиям и прогулкам по проклятым родовым хранилищам. Зачем лежать, если можно героически упасть на каменный пол?

— Миретта, — начал Дамиан.

— А вам я вообще молчать велю, милорд. Вы уже один раз приняли на себя чужую руну и теперь снова собираетесь вести ее туда, где эту руну придумали. Прекрасный план. Почти медицинский.

Я не выдержала и тихо спросила:

— Почти?

— Медицинский, если всех участников заранее записать в покойники.

Ильсан кашлянул в кулак. Кажется, это был смех, замаскированный под дисциплину.

Миретта подошла ко мне, сунула в руку маленький флакон с густой янтарной жидкостью и велела:

— Половину сейчас. Половину, если начнут дрожать руки или поплывет зрение. Не больше. Если выпьешь больше, сердце не остановится, но я лично тебя потом остановлю, потому что упрямство тоже должно иметь границы.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. Вернись живой, тогда поговорим.

Она хотела отойти, но вдруг задержалась и поправила ворот моего платья. Движение было грубоватым, почти сердитым, но пальцы у нее дрогнули.

— И не давай им называть тебя вещью, — тихо добавила она. — У нас тут и без того слишком многие привыкли считать женщин удобными сосудами для чужих решений.

Я не нашла ответа. Только кивнула.

Через четверть часа мы покинули Грозовой Клинок.

Я думала, что поедем в карете, но у ворот стояли верховые. Высокие северные кони били копытами по камню, от их дыхания в холодном воздухе поднимался пар. У каждого седла были закреплены короткие боевые плащи, запасные ремни и маленькие сумки с печатями.