Голос у него дрогнул на последнем слове, но он не остановился.

— Я совершил ошибку, когда думал, что могу защитить тебя, ограничивая твой путь. Севериан делает то же самое хуже: он предлагает путь, где уже решил, кто должен умереть, чтобы он выглядел свободным.

Севериан повернул голову.

— Тебе легко говорить. Ты остаешься в своем мире, со своим замком, со своим именем.

Дамиан посмотрел на него.

— Если она уйдет без сделки, я буду жить с этим. Если она уйдет ценой моей жизни, я не буду жить вовсе. Разница не только в результате. В том, кто украл выбор.

Я стояла перед зеркалом, и два мира тянули меня в разные стороны.

В одном Инга плакала у телефона, поисковики слушали бетон, и где-то в темноте могла еще дышать Майя Тихомирова.

В другом раненый дракон стоял рядом и не просил остаться, хотя хотел. Тавия ждала в коридоре. Миретта держала мою спину. Орисса удерживала круг. Ильсан охранял дверь так, будто от этой двери зависела вся логика мира.

Севериан поднял руку.

На зеркале проступила строка клятвы.

Чужая душа принадлежит дороге, которая ее привела. Тело и дар остаются тому, кто удержал дверь.

Вот она.

Ложь Морвика. Не та, что в цистерне. Новая. Тоньше. Она не называла меня пустой. Она называла меня чужой, а значит, ничьей. Дорога должна забрать меня, тело — остаться, дар — перейти к держателю двери. Красиво. Чисто. Почти законно.

— Произнеси, — сказал Севериан. — И все закончится.

— Да, — сказала я.

Дамиан не шевельнулся.

Но печать на моем запястье вздрогнула.

Севериан улыбнулся.

— Я выбираю, — продолжила я.

Зеркало стало ярче. Моя старая мастерская раскрылась так близко, что я почти почувствовала дождь за окном.

— Не клетку.

Свет дрогнул.

Севериан перестал улыбаться.

— Что?

— Я выбираю не клетку. Не ту, которую строили для Элиры в доме Асталь. Не ту, которую Эдмар называл сердцем замка. Не ту, которую ты сейчас называешь дорогой домой.

Я сделала шаг к зеркалу.

Миретта сзади резко вдохнула, но не удержала.

— Чужая душа не принадлежит дороге, которая ее привела, — сказала я. — Душа не вещь и не посылка, чтобы принадлежать пути.

Строка на зеркале треснула.

— Тело и дар не остаются тому, кто удержал дверь. Тело Элиры не твой сосуд. Ее дар не твоя добыча. Мой выбор не твой ключ.

Севериан поднял обе руки.

Серое стекло вспыхнуло, и в отражении Инга вдруг повернулась прямо ко мне.

— Майя! — крикнула она. — Ты слышишь? Держись!

У меня подкосились ноги.

Это было слишком.

Слишком настоящее.

— Она не слышит тебя, — сказал Дамиан тихо. — Но ты слышишь память о том, что тебя любили там.

Я зажмурилась.

Да.

Любили.

Не так, как здесь. Не так, как Дамиан. Но любили. Ждали. Искали. Моя первая жизнь не была пустой только потому, что я выбрала вторую. Чтобы остаться честно, я не должна была обесценить то, откуда пришла.

Я открыла глаза.

— Спасибо, — сказала я в зеркало. — За то, что искали.

Инга не могла ответить. Видение дрожало.

— Я не предаю тебя, Майя, — прошептала я сама себе. — Я продолжаю тебя.

Севериан резко ударил по стеклу ладонью.

— Хватит!

Серая клятва рванулась ко мне. Не как тень. Как цепь из слов. Она обвилась вокруг запястья с печатью и потянула к зеркалу. Боль была такой, что я закричала. Дамиан шагнул вперед, но Орисса резко остановила его контуром.

— Нельзя! — крикнула она. — Если он войдет в клятву, она ударит сразу!

— Майя! — голос Дамиана сорвался.

Я видела, как ему больно стоять на месте. Видела, как вся его сила упирается в одно: не украсть мой выбор даже спасением.

Севериан был прав в одном. Это действительно был честнее выбор.

Не между мирами.

Между свободой и тем, что притворяется свободой, требуя кровь другого человека.

Цепь тянула сильнее. На коже выступила кровь. Печать Дамиана начала гаснуть по краям.

Я сжала в ладони кусочек кислого яблока.

Конкретика.

Кислый вкус. Рука Тавии. Голос Миретты. Сухие слова Ильсана. Орисса с архивами. Дамиан, который предложил обычное утро в саду. Майя, которая знала старые здания. Элира, которая плохо пела. Все это не помещалось в клетку Севериана.

— Я разрываю ложную клятву Морвика, — сказала я.

Цепь сжалась на горле. Воздух исчез.

— Не бегством домой. Не смертью Дамиана. Не отдачей тела и дара. Я выбираю жить там, где мое «да» не покупают чужой кровью.

Зеркало треснуло от края до края.

Севериан закричал. Его образ исказился, стал старше, злее, почти прозрачным.

— Тогда плати сама!

Клятва ударила в меня.

Весь воздух вышел из легких.

Я почувствовала, как печать на запястье гаснет. Не тускнеет. Именно гаснет, как лампа, в которой оборвали нить. Связь с Дамианом исчезла так резко, что мир стал немым.

Я упала.

Кто-то поймал меня раньше, чем я ударилась о пол. Наверное, Миретта. Может быть, Дамиан все же прорвался. Я уже не видела.

Перед глазами оставалось только зеркало.

В нем на секунду вспыхнул мой старый мир: дождь, мастерская, свет фонаря. Потом рядом с ним — Грозовой Клинок, зал печати, лица людей, которые ждали моего вдоха.

Я хотела сказать, что я здесь.

Что я выбрала.

Что это не клетка.

Но дыхания не было.

И вместе с ним погасла брачная печать.

Глава 24. Не ошибка

Сначала я решила, что снова умерла.

Не потому, что стало больно. Боли как раз не было. Не было тела, пола под ладонями, голоса Миретты, запаха серого стекла, руки Дамиана. Даже страха не было. Только темнота и странная пустота в том месте, где еще миг назад горела брачная печать.

Я попыталась вдохнуть.

Не получилось.

Попыталась позвать Дамиана.

Не услышала даже себя.

Тогда пустота заговорила голосом Севериана.

«Без печати ты никто».

Я знала, что это не настоящий голос. Настоящий Севериан остался где-то за зеркалом, в восточной башне, в своей крови и лжи. Но клятва Морвика держалась не на теле. Она держалась на словах, которые люди слишком долго принимали за закон.

«Без тела Элиры ты не жива. Без дракона ты не признана. Без дороги домой ты потеряна. Выбирай клетку, Майя. Все живые выбирают клетку, если ее назвать спасением».

Темнота начала сжиматься.

Не вокруг меня. Внутри.

Я почувствовала, как из памяти уходят лица. Сначала Инга у телефона. Потом Тавия с кислым яблоком. Потом Миретта, которая запрещала умирать. Потом Орисса с тростью. Потом Дамиан.

Нет.

Я вцепилась не руками, потому что рук здесь не было. Вцепилась в конкретное.

Кислый вкус на языке.

Холод камня под пальцами.

Голос Элиры: «Живи громче».

Дамиан, который сказал: «Я люблю тебя» и не попросил остаться.

Майя Тихомирова, которая стояла под падающим зданием и все равно смотрела, где несущая опора.

Темнота дрогнула.

«Без печати ты никто», — повторил голос.

— Нет, — сказала я.

На этот раз голос у меня появился. Тихий, почти без воздуха, но мой.

— Печать признала выбор. Она не создала меня.

Темнота отступила на толщину вдоха.

Я использовала этот вдох.

Он обжег грудь.

Мир вернулся ударом.

Сначала давление на ребра. Потом резкий вкус крови во рту. Потом чей-то голос, злой и хриплый:

— Еще раз. Дыши, упрямая женщина. Я не закончила тебя лечить.

Миретта.

Я вдохнула снова и закашлялась так, что в глазах вспыхнул свет.

— Вот так, — сказала она. — Вот так. Не смей опять уходить туда, где у меня нет доступа.

Я лежала на полу восточной башни. Надо мной было серое стекло, расколотое от края до края. На потолке двигались темные пятна от светильников. Миретта склонилась надо мной, одной рукой удерживая мое плечо, другой проверяя пульс на шее. Лицо у нее было белое от злости и страха.