Позже мы вернулись в мастерскую.

День уже клонился к вечеру. Девушки ушли, но на столе остались карты, угольные карандаши и записка Лиссы:

«Проверила две записи. Обе врут по-разному. Завтра покажу».

Я положила записку в ящик для важных документов.

Дамиан заметил.

— Важная?

— Очень. Первая самостоятельная архивная злость.

— Надо сохранить для истории.

— Я так и делаю.

Он подошел к неровной плите у входа. Провел пальцами по темной прожилке.

— Ты правда хотела оставить трещину видимой?

— Да.

— Почему?

Я встала рядом.

— Потому что когда все чинят слишком гладко, потом трудно поверить, что было больно. А если оставить след, люди помнят не только рану, но и то, что ее можно укрепить.

Он посмотрел на меня.

— Это про замок?

— И про него тоже.

— Про тебя?

Я коснулась запястья, где линии печати тихо светились под кожей.

— И про меня.

Моя метка больше не была доказательством, которое я должна предъявлять миру. В первые дни я смотрела на нее как на пропуск: признала ли печать, поверит ли замок, не оспорит ли совет, не найдут ли в ней ошибку. Теперь она стала другим. Не разрешением быть живой, а памятью о выборе, сделанном без гарантии.

Она напоминала: меня не сделали хозяйкой Грозового Клинка магия, брак или чужая нужда.

Я стала ею, когда перестала соглашаться быть клеткой.

Дамиан взял мою руку.

— Устала?

— Очень.

— Пойдем?

— Сейчас. Еще минуту.

Мы стояли в дверях мастерской и смотрели на столы, карты, трещины, инструменты, следы будущей работы. За окнами собиралась гроза. Настоящая северная гроза, темная, тяжелая, с ветром, который гнал облака к башням.

Когда первый гром прокатился над Грозовым Клинком, я не вздрогнула.

Раньше гроза в этом мире казалась мне знаком чужой власти. Дракон, печать, замок, все, что больше меня и сильнее меня. Теперь я слышала в ней не приказ, а пространство.

Дом, который мы еще строим.

Любовь, которую выбираем каждый день.

Имя, которое больше не нужно отнимать у другой женщины, чтобы произнести свое.

Дамиан обнял меня со спины, осторожно, будто все еще спрашивал разрешение даже там, где давно знал ответ.

Я накрыла его руки своими.

— Знаешь, — сказала я, — когда я очнулась в карете, я думала, что попала в чужую ошибку.

— А сейчас?

Я посмотрела на мастерскую, на трещину у входа, на свет печати под кожей.

— Сейчас думаю, что ошибка была не во мне.

Гроза ударила над башнями, и Грозовой Клинок ответил ей ровным, глубоким звоном камня.

Не клетка.

Не приговор.

Мой дом.