Страх поднялся сразу, но вместе с ним пришло странное облегчение. Тайна все еще могла меня погубить. Но она больше не была только моей.

— Хорошо, — сказала я.

Он кивнул.

И все.

Никаких лишних обещаний. Никаких красивых фраз. Только взгляд, в котором появилось новое знание, и повязка на его руке, где ожог был получен вместо моего.

В башню меня проводили Ильсан и Миретта. Дамиан остался в аптекарском крыле с Рианом: опечатывать тайник, разбирать руну, проверять журнал. Я шла медленно, потому что ноги были ватными, а в голове все еще звучало мое имя его голосом.

Майя.

Тавия встретила меня у двери и сразу поняла, что что-то произошло.

— Госпожа?

— Все нормально.

Она посмотрела на Миретту.

Лекарь фыркнула.

— Ничего нормального, разумеется. Но жива, ходит, спорить способна. Значит, пока справимся.

Тавия помогла мне переодеться в мягкое платье, посадила у камина и принесла воду. Миретта еще раз проверила метку, нахмурилась, но ничего страшного не сказала. Это уже казалось хорошим знаком.

Когда все ушли, а Тавия вышла за едой, я осталась одна.

И только тогда позволила себе закрыть лицо руками.

Не плакать. Слез не было. Просто на несколько минут перестать держать лицо.

Как Дамиан на башне в чужом воспоминании.

Я видела его боль. Его дракона. Его вину. Его одиночество.

И он видел мое падение.

Это было слишком близко. Гораздо ближе, чем прикосновение к руке. Брачная печать не спрашивала, готовы ли мы к такому. Она просто раскрыла то, что каждый из нас держал глубже слов.

Вечером Дамиан не пришел.

Пришел Ильсан.

Он сообщил, что его светлость задержан на совете из-за срочного донесения с северной границы, но придет позже, если позволит время. Я кивнула, сказала, что понимаю, и почти не соврала. Северная граница, разломы, следы заговора — все это было важнее моего страха перед разговором.

Тавия уложила меня рано.

— Вы почти не спали, — сказала она. — Миретта велела смотреть, чтобы вы не читали.

— Миретта слишком многое велит.

— Она сказала, что если вы начнете спорить, передать: она все равно победит.

Я вздохнула и легла.

Сон пришел неожиданно быстро.

И был не моим.

Я стояла в маленькой темной комнате.

Нет, не стояла. Сидела на полу, прижав колени к груди. Тело было детским. Маленькие руки. Тонкие запястья. На левом — синяк от чужих пальцев. За дверью кто-то спорил. Голоса были глухими, но один я узнала.

Бастиан Асталь.

— Она не должна была видеть хранилище.

Женский голос ответил резко:

— Это не просто слабая девочка. У нее отклик.

— У младшей? Не смешите.

— Я сама видела. Камень ответил ей.

Тишина.

Потом Бастиан сказал уже тише:

— Тогда тем более закрыть. Если Мириана узнает...

— Мириана не должна знать. Никто не должен. Девочка забудет.

Детское тело задрожало.

Я-Элира сидела за дверью родового хранилища. Передо мной в темноте светилась тонкая линия в камне. Не синяя. Золотая. Она тянулась к моим пальцам, будто хотела согреть.

Я приложила ладонь к полу.

Камень ответил.

Не словами.

Болью.

Памятью.

Где-то за стеной плакала женщина. Не громко. Так плачут, когда уже поняли, что никто не придет.

Маленькая Элира прошептала:

— Я слышу.

Дверь распахнулась.

Свет ударил в глаза.

Бастиан стоял на пороге, и его лицо было страшнее гнева. На нем была досада.

— С кем ты говоришь?

Элира прижала ладонь к полу.

— Там кто-то есть.

Он шагнул внутрь и схватил ее за руку так резко, что золотая линия погасла.

— Там ничего нет. Запомни. Ты ничего не слышишь, ничего не видишь и никому не рассказываешь о хранилище.

— Но она плачет...

Пощечина была не сильной.

От этого стало хуже.

Не вспышка ярости. Не потеря контроля. Воспитательная мера.

— Тихие дочери живут дольше, Элира.

Сон оборвался.

Я проснулась в темноте, сидя на кровати.

Запястье светилось.

Не моя брачная метка.

Другая память.

Где-то глубоко под замком, под моей кожей, под чужим именем, маленькая Элира все еще держала ладонь на камне и слышала плач женщины, о которой все велели забыть.

В дверь тихо постучали.

Два удара.

Пауза.

Еще один.

Не Ильсан. Не стража.

Я медленно поднялась.

— Кто?

За дверью прозвучал голос Дамиана:

— Это я.

Я смотрела на темноту комнаты, на собственную светящуюся метку и понимала, что наш разговор о Майе придется отложить.

Потому что прошлое Элиры только что открыло дверь раньше.

Глава 11. Род, который продал дочь

Я открыла дверь не сразу.

Не потому что боялась Дамиана. После всего, что случилось за последние сутки, страх перестал быть простым чувством. Он стал рабочим фоном, как боль в запястье или охрана у двери. Я боялась не его самого, а того разговора, который должен был начаться, как только он войдет.

Майя.

Элира.

Чужое тело.

Имя, которое он услышал через брачную печать.

И теперь еще сон о маленькой Элире, родовом хранилище и голосе женщины за камнем. Слишком много правды поднялось на поверхность за один день. Любая из этих правд могла утянуть меня вниз, если не держаться за порядок.

Я взяла шаль с кресла, накинула на плечи и только потом сказала:

— Войдите.

Дверь открылась.

Дамиан стоял на пороге один, без Ильсана и без стражей. В коридоре горел ровный синий свет, и на его фоне лицо казалось усталым сильнее, чем днем. На правой руке виднелась свежая повязка. Ткань под манжетой была плотной, лекарской, но я все равно помнила ожог под ней: синяя руна, вцепившаяся в его печать вместо моей.

Он посмотрел на меня, потом на светящееся запястье.

— Вы не спали.

— Спала. Но недолго и не совсем своим сном.

Он вошел и закрыл дверь. Не на замок. Просто прикрыл, оставив между нами и коридором тонкую границу. Тавия спала в соседней маленькой комнате, которую ей выделили после моих настойчивых требований. Я была рада, что она не услышит этот разговор с первых слов.

Дамиан не прошел дальше середины комнаты.

— Миретта сказала, после процедуры возможны видения.

— Удобная формулировка. Под нее можно спрятать почти все.

— Что вы видели?

Я подошла к столу, налила воду из проверенного кувшина, сделала глоток. Вода была холодной и помогла вернуть голосу ровность.

— Элиру ребенком. В доме Асталь. Ее заперли рядом с родовым хранилищем. Она слышала там женщину. Не просто звук. Камень отвечал ей. Золотой линией, как ваша печать, только мягче. Бастиан сказал ей, что тихие дочери живут дольше.

Дамиан слушал без единого движения. Но когда я произнесла последнюю фразу, его взгляд стал тяжелее.

— Сколько ей было?

— Лет семь. Может, восемь. Тело было маленьким. Она очень боялась, но не из-за темноты. Из-за того, что ей снова не поверят.

— Родовое хранилище Асталей упоминалось в договорах?

— Не знаю. Но, судя по сну, у Элиры был отклик к камню еще в детстве. Бастиан это видел. Или ему сказали. И скрыл.

— Тогда она не была пустой.

— Нет.

Сказать это оказалось важнее, чем я ожидала.

Не пустая.

Не слабая ветвь. Не бесполезная младшая дочь. Не удобная замена, которую можно отправить умирать вместо сестры.

Элира была носительницей дара, который кто-то прятал годами.

Дамиан подошел к столу и остановился напротив. Между нами лежали кувшин, чашка, тень от огня и все то, что мы еще не сказали.

— Через печать я видел ваше прошлое, — произнес он.

Вот оно.

Я поставила чашку очень аккуратно. Так аккуратно, будто от звука зависело, смогу ли я удержаться.

— Да.

— Вы умерли под рухнувшей стеной.

— Я не знаю, умерла ли окончательно. Помню удар. Пыль. Крик. Потом карету.