Когда мы вернулись в библиотеку, Орисса встретила нас у открытого хода.

Ее взгляд сразу нашел Тавию.

— Жива?

— Да, — сказала Миретта. — Но если кто-то еще сегодня попытается похитить, отравить, осмотреть, допросить или героически использовать эту девочку, я начну бить первой.

— Справедливо, — сказала Орисса.

Потом посмотрела на меня.

— А вы?

Я хотела сказать "в порядке". Все привычно, просто, удобно.

Но Дамиан стоял рядом.

И после всего сказанного это слово стало невозможным.

— Болит рука, — признала я. — И я очень устала.

Орисса кивнула так, будто именно этот ответ и хотела услышать.

— Хорошо. Значит, разум еще при вас.

Дамиан проводил меня до башни лично.

Миретта забрала Тавию в малый лазарет, но пообещала, что как только девочка проснется нормально, ее переведут в комнату рядом со мной. Я хотела спорить, что мне нужно быть возле нее, но Миретта посмотрела так, что даже я поняла: иногда любовь к людям выражается в том, чтобы не мешать лекарю.

В башне стало пусто без Тавии.

Даже снятый гобелен на стене выглядел иначе. Надпись "Невеста не первая. Беги" больше не казалась только предупреждением от мертвой женщины. Теперь это было правило для всех, кто решил не молчать.

Беги — или говори достаточно громко, чтобы тебя успели найти.

Дамиан остановился у камина. Огонь вспыхнул от одного движения его руки, но на этот раз пламя вышло неровным. Он устал. Или все еще держал внутри дракона, который не хотел возвращаться в клетку.

— Вы потеряли контроль? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Почти.

Честно.

— Из-за руны?

— Из-за ножа у горла Тавии. Из-за удара в вашу печать. Из-за того, что я понял: они не просто хотят убить вас. Они хотят заставить всех вокруг вас бояться помогать.

Я подошла ближе, но оставила между нами шаг.

— Это и есть цена послушания?

— Что?

— Велла сказала: послушные служанки дорого платят, когда решают стать верными не тем госпожам. В доме Асталь Элиру учили, что покорность спасает. Здесь Тавию похитили за непокорность. Но если молчать, тебя все равно используют. Если говорить, за тобой приходят в старые ходы.

Дамиан молчал.

Я смотрела на огонь.

— Значит, дело не в послушании. Дело в том, кто назначает цену.

— И кто назначает?

— Тот, кому позволяют.

Он сделал шаг ко мне.

— Вы собираетесь снова сказать, что я позволяю?

— Нет. Сегодня нет.

Его взгляд стал внимательнее.

— Почему?

— Потому что сегодня вы пришли за ней. Не за свидетельницей. Не за частью расследования. За Тавией.

Он тихо выдохнул.

— Она ваша.

— Она своя.

— Да, — сказал он после паузы. — Своя.

В этом согласии было больше, чем казалось. Для человека, выросшего среди родов, договоров, принадлежности и печатей, признать простую девушку "своей" самой себе — маленький переворот.

Я вдруг почувствовала, что усталость накрывает окончательно. Плечи потянуло вниз, запястье заныло, в глазах стало горячо. Не от слез. От слишком длинного дня.

Дамиан заметил.

— Сядьте.

— Сейчас не буду спорить.

— Это тревожит.

Я села в кресло у камина. Он остался стоять, но уже не как властелин у трона. Скорее как человек, который не знает, имеет ли право сесть рядом.

— Дамиан.

Он посмотрел на меня.

— Когда Велла ударила, вы снова закрыли меня.

— Да.

— Если будете делать так каждый раз, вас однажды убьют.

— Если я не буду делать так, однажды убьют вас.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть сейчас.

Я хотела возразить, но в его лице увидела то, чего не было раньше: не упрямый контроль, не приказ, не холодный расчет. Страх. Сдержанный так крепко, что его почти нельзя было назвать страхом. Но он был.

— Я не прошу вас становиться между мной и каждым ударом, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Тогда почему?

Он долго молчал.

Огонь трещал в камине. За дверью сменялись стражи. Где-то в замке допрашивали Веллу, проверяли Парта, искали связи Морвиков, опечатывали старый ход, а Тавия приходила в себя под недовольным присмотром Миретты.

Дамиан наконец произнес:

— Потому что я начинаю бояться не за род.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо на меня.

— За вас.

Слова были тихими.

Не признание. Не обещание. Даже не просьба.

Просто правда, которую он не успел спрятать за приказом.

И от нее стало страшнее, чем от старого хода.

Потому что яд, руны и Морвики были понятными врагами.

А это чувство, появившееся между нами, не спрашивало ни разрешения, ни срока полного месяца.

Глава 14. Поцелуй перед бурей

После слов Дамиана я не сразу смогла ответить.

Не потому что не поняла. Как раз наоборот. Я поняла слишком хорошо, и от этого внутри стало тихо, будто кто-то убрал все лишние звуки из комнаты.

Он начинал бояться за меня.

Не за печать. Не за род. Не за удобную свидетельницу в чужом теле. За меня.

Я сидела в кресле у камина, с перевязанной рукой, с больной меткой, с усталостью в каждом движении, и смотрела на мужчину, который мог одним приказом закрыть двери замка, поднять стражу, сжечь руну, остановить падающий камень. А сейчас он стоял напротив и выглядел так, будто сказал больше, чем собирался.

Мне следовало ответить осторожно.

Можно было спрятаться за шуткой. Можно было напомнить, что страх не дает ему права решать за меня. Можно было сделать вид, что я не услышала ничего важного.

Но после старого хода, ножа у горла Тавии и его почти сорванной драконьей ипостаси все это казалось мелкой защитой от слишком большого вопроса.

— Это опасно, — сказала я.

Дамиан не отвел взгляда.

— Что именно?

— Бояться за человека, которого еще вчера считали ошибкой.

Он медленно выдохнул, будто ждал удара и получил не тот, к которому готовился.

— Я не считаю вас ошибкой.

— Уже?

— Уже.

Простое слово. Без украшений. Без попытки сделать его мягче. От этой простоты стало труднее дышать.

— Тогда кем?

Он молчал недолго, но в этой паузе уместилось слишком многое: мое чужое имя, его брачная печать, смерть Элиры, мои воспоминания о Майе, пять невест в закрытом крыле, яд, который все еще пытался вернуться в кровь.

— Женщиной, которая оказалась в центре чужой войны и все равно пытается вытащить из нее других, — сказал он.

Я хотела усмехнуться, но не смогла.

— Красиво звучит. Почти как формулировка для надгробия.

Его лицо стало жестче.

— Не говорите так.

— Почему? Вокруг меня все время говорят о смерти, но делают вид, что если подобрать приличное слово, она станет менее настоящей.

— Потому что я слишком много раз видел, как смерть становится настоящей.

Ответ вышел резче, чем он, кажется, хотел. Дамиан отвернулся к камину, и огонь дрогнул, отзываясь на его движение. На коже у его шеи еще оставались слабые золотые линии после того, как дракон почти прорвался наружу. Они медленно гасли, но полностью не исчезали.

Мне стало вдруг ясно: он тоже не отдыхал. Не только сегодня. Годами. Держал лицо. Держал род. Держал замок. Держал дракона. И каждый раз, когда кто-то умирал, ему, вероятно, говорили, что глава рода обязан стоять прямо.

— Тавия будет жить, — сказала я тише.

— Да.

— Значит, сегодня мы не проиграли.

— Сегодня мы не проиграли один ход.

Я посмотрела на него.

— Вы всегда так не позволяете себе радоваться?

— Радость притупляет внимание.

— А вечная настороженность не притупляет?

Он повернулся ко мне. В его глазах снова было серое с золотом, но теперь без вспышки гнева.

— Притупляет другое. Способность вовремя понять, что перед тобой не только угроза.

Слова коснулись меня осторожно, но глубоко.