Дамиан обнял меня за плечи, потому что пол под нами качнулся.

— Держись.

— Я держусь.

— За меня.

Я вцепилась в него обеими руками.

Эдмар вдруг закричал.

Не от боли тела. От того, что синие линии, которые он годами считал своими, проходили мимо него. Не слушали. Не признавали. Старый знак на его ладони рассыпался черным пеплом. Грозовая линия у его ног исчезла, но он не смог сделать шаг. Камень под ним стал мягким светом, и из него поднялся образ Аурении.

Теперь она выглядела почти живой.

— Ты хотел служения дара, — сказала она. — Получи память о том, что сделал.

— Нет, — выдохнул он.

Впервые в его голосе был настоящий ужас.

— Я не убью тебя, Эдмар, — сказала Аурения. — Ты ведь всегда ценил полезные решения.

Камень вокруг него сомкнулся не как могила. Как круг свидетельства. Синий свет вошел в его грудь, в глаза, в черную метку на ладони. Он не исчез. Он остался стоять, но его лицо изменилось. В нем за одну секунду прошло слишком много: Аурения на полу, Илана в галерее, Элира в карете, женщины у плит, страх слуг, боль Дамиана, мой первый вдох в чужом теле.

Все то, что он называл ценой, вернулось к нему не строками договора, а живым знанием.

Он упал на колени.

— Забери, — прошептал он. — Забери это.

Аурения посмотрела на него без ненависти.

— Нет. Теперь ты будешь помнить.

Я не знала, было ли это милосердием.

Возможно, нет.

Но это было точнее смерти.

Зал начал успокаиваться.

Каменное сердце больше не висело над провалом. На его месте осталась широкая синяя жила в полу, ровная и глубокая. Она билась не как чужой орган, а как часть скалы. Аурения стояла над ней, постепенно теряя четкость.

— Вы сделали не все, — сказала она.

Я устало подняла голову.

— Конечно. Было бы слишком просто.

В ее глазах мелькнула улыбка.

— Ты вернула сердце камню. Но твоя собственная связь еще не завершена. Первый месяц не кончился, а печать пережила вмешательство чужих контуров, зеркало Истока и открытие нижнего сердца.

Дамиан стал очень тихим.

— Что это значит?

Аурения посмотрела на меня.

— Теперь она должна выбрать без давления печати. Иначе ваша связь всегда будут оспаривать как след беды.

Я не сразу поняла.

Потом зал вокруг словно отодвинулся.

— Выбрать что?

— Остаться или уйти.

Дамиан убрал руку с моего плеча так медленно, будто это движение давалось ему труднее боя.

— Уйти куда? — спросил он, хотя уже понял.

Аурения подняла руку, и над синей жилой возник светлый прямоугольник. Не дверь в обычном смысле. Скорее просвет. В нем не было четкой картинки, но я почувствовала запах пыли, мокрого бетона, старой краски, моей прежней мастерской. Мой мир. Или его последний миг. Или то место, откуда меня вырвало.

Сердце ударило больно и сильно.

Майя Тихомирова.

Я не произносила это имя давно так, как раньше. Там, за этим просветом, были люди, которые могли искать мое тело. Или уже похоронили. Были дела, которые я не закончила. Был мир, где не существовало драконов, брачных печатей, родов Асталь и Рагнарисов, но существовала моя жизнь до всего этого.

Дамиан не смотрел на дверь.

Он смотрел на меня.

— Майя.

В этом имени было все, что он не позволил себе сказать при Эдмаре. Страх. Любовь. Готовность отпустить, от которой больно даже тому, кого отпускают.

— Если я уйду, тело Элиры умрет? — спросила я.

Аурения ответила не сразу.

— Тело уже умерло однажды. Его удержали дар, печать и твоя воля. Если ты уйдешь, оно, скорее всего, не сохранится. Но это не будет убийством. Это будет завершением того, что прервали.

Дамиан закрыл глаза на один вдох.

Я почувствовала, как через печать проходит резкая боль, и тут же связь стала тише. Он сам прикрыл ее, чтобы я не принимала его чувство за приказ.

Это было почти невыносимо.

— А если останусь?

— Тогда останешься не потому, что тебя занесла ошибка, не потому, что тело держит долг, не потому, что дракон тебя выбрал раньше, чем ты поняла себя. Останешься потому, что сама сказала да. После этого печать закрепится заново. Оспорить ее будет трудно даже тем, кто очень любит старые законы.

— А мой мир?

— Закроется.

Одно слово.

Закроется.

Я смотрела на светлый просвет и впервые за все время позволила себе думать о возвращении не как о невозможной сказке. Там я была Майей без объяснений. Без чужого лица в зеркале. Без людей, которые спорят, настоящая ли я. Там мой русский звучал правильно, дома строили из бетона и стали, смерть была смертью, а любовь не требовала суда совета.

Но там я могла быть уже мертва.

А здесь я была жива.

Не просто дышала. Жила. Боялась, спорила, выбирала, целовала Дамиана перед бурей, держала Тавию за руку, ругалась с Миреттой, слушала Ориссу, возвращала имена женщинам, которых пытались стереть.

Дамиан сделал шаг назад.

Не от меня. Для меня.

Чтобы между нами было пространство, где можно сказать любое слово.

— Я не попрошу тебя остаться, — сказал он.

Голос у него был ровный. Слишком ровный.

— Почему?

— Потому что тогда всю жизнь буду бояться, что ты осталась из-за моей просьбы, а не из-за своего выбора.

Я почувствовала, как слезы снова поднимаются к глазам.

— А если я попрошу тебя сказать правду?

Он долго молчал.

Потом ответил:

— Правда в том, что я хочу, чтобы ты осталась. Больше, чем имею право хотеть. Но если твоя дорога ведет туда, я не стану превращать любовь в еще одну цепь.

Вот за это его и было страшно любить.

За то, что он мог удержать меня силой, законом, печатью, страхом, долгом. И выбирал не делать этого.

Аурения начала исчезать.

— До рассвета, — сказала она. — Когда первый свет коснется зала печати, выбор станет окончательным.

— Почему не сейчас? — спросила я.

— Потому что настоящий выбор не делают в минуту, когда еще дрожит земля под ногами.

Она посмотрела на Дамиана, потом на меня.

— И потому что вам нужно подняться наверх. Живые ждут не только любви. Им еще нужен суд.

Просвет не исчез. Он стал тоньше, спокойнее, как закрытая дверь, которую можно открыть только один раз.

Дамиан протянул мне руку.

Не клятву. Не приказ. Просто руку.

Я вложила в нее свою.

И только тогда поняла, что дрожу.

Мы оставили Эдмара на коленях у синей жилы, среди памяти, которую он больше не мог оттолкнуть. Мы пошли к выходу, где камень сам поднимал для нас ступени. Наверху ждали Орисса, Ильсан, Тавия, Миретта, пленные, совет и весь Грозовой Клинок, который только что услышал правду.

А за моей спиной оставалась дверь в мир, где меня звали Майей задолго до того, как я стала ненужной невестой дракона.

До рассвета.

Всего несколько часов, чтобы решить, какая жизнь теперь моя.

Глава 21. Выбор до рассвета

Наверх мы поднимались медленно.

Не потому, что камень не пускал. После нижнего сердца Грозовой Клинок стал другим: не мягче, нет, но честнее. Ступени сами выходили из стены, когда Дамиан касался их ладонью, синие жилы под ногами горели ровно, без прежней больной дрожи. Замок больше не пытался выгнать меня как ошибку. Он слушал.

Медленно было из-за нас.

У Дамиана кровь запеклась у виска, рукав на боку потемнел, и каждый третий шаг он делал чуть тяжелее, чем хотел показать. Я тоже держалась не силой, а упрямством. Плечо после удара Эдмара ныло так, будто кость внутри стала чужой, колено горело, ладони саднили от чаши и каменного сердца. Но мы шли.

Не как победители.

Победа слишком громкое слово для места, где только что вернули мертвой женщине украденный дар и оставили старика на коленях среди памяти его преступлений.

Мы шли как живые, которым еще предстояло разобраться с последствиями.

— Если упадешь, — сказал Дамиан, не глядя на меня, — я понесу.