Аурения посмотрела вверх.

— Замок слышит больше, чем вы думаете.

Я вспомнила зал печати. Людей у стен. Миретту, которая прикрывала раненых. Тавию, бросившуюся на Эдмара. Стражников, опустивших мечи перед Дамианом. Женщин в галерее. Слуг, которые годами натирали полы в доме Асталь и видели страх Элиры, но не имели силы вмешаться. Всех тех, кого родовые книги не считали властью.

Камень помнит всех.

Я приложила ладони к каменному сердцу.

Холод вошел в меня до локтей. Синие нити дернулись, обвивая запястья. Печать Дамиана вспыхнула на коже, но я удержалась.

— Дамиан! — крикнула я.

Он обернулся на один удар сердца.

Этого хватило, чтобы Эдмар полоснул его силой по боку. Дамиан пошатнулся, но не упал.

— Мне нужна связь с залом печати! — крикнула я.

— Через меня!

— Нет. Через всех, кто там стоит. Ты откроешь не приказ. Слышание.

Он понял не сразу.

Потом его глаза расширились.

— Это опасно. Если замок услышит страх...

— Он и так его слышит. Пусть услышит правду.

Эдмар бросился ко мне, но Дамиан ударил по полу перед ним. Камень поднялся стеной, не высокой, но достаточной, чтобы выиграть несколько секунд.

— Майя, — сказал Дамиан. Его голос стал ближе через печать, чем через воздух. — Я открою. Ты не удерживай одна.

— Я постараюсь.

— Не постараешься. Пообещай.

— Обещаю не держать одна.

Он кивнул.

И открыл связь.

Я не увидела это глазами. Я почувствовала.

В зал хлынули голоса.

Сначала шум. Страх, боль, вопросы, гнев. Миретта ругается над раненым и требует держать повязку. Ильсан приказывает перекрыть боковые коридоры. Орисса произносит старые слова защиты. Тавия шепчет кому-то, что госпожа жива, потому что иначе быть не может. Стражник думает о жене и ребенке в нижнем дворе. Служанка боится, что северная башня рухнет на кухню, где осталась ее сестра. Советник молится, хотя давно делал вид, что не верит ни во что, кроме печатей.

Слишком много.

Меня затошнило от чужих чувств.

Но под ними был камень. И он слушал.

— Грозовой Клинок, — сказала я.

Собственный голос показался маленьким. Но печать усилила его, а сердце Аурении отозвалось.

— Я не кровь вашего рода. Не старшая линия. Не ошибка, которую нужно исправить. Я та, через кого вы услышали преступление. Сейчас я называю имена тех, кого сделали опорой без согласия.

Сердце дернулось.

— Аурения Асталь.

Синий свет вспыхнул, и образ Аурении выпрямился.

— Илана.

Где-то наверху, в галерее прежних невест, треснуло стекло. Я не видела, но услышала.

— Селеста. Дайрина.

Имена приходили из хранилища Асталь, из плит, из камня, из обрывков записей. Некоторые я знала, некоторые произносились через меня сами, и я не присваивала их. Я только давала им выйти.

— Женщины дома Асталь, чей дар глушили. Невесты, чью смерть называли слабостью. Слуги, которые видели правду и боялись говорить. Элира Асталь.

На последнем имени сердце ударило так сильно, что я едва не потеряла сознание.

Передо мной появилась Элира.

Не так, как Аурения. Не отдельная душа. Скорее светлый след, последний отпечаток человека, который ушел раньше, чем его тело получило справедливость. Она была моложе меня, тоньше, с глазами, в которых тихость не успела стать покоем.

Я не знала, что сказать.

Извиниться? За то, что живу в ее теле? Поблагодарить? Попросить разрешения, которого она уже не могла дать?

Элира смотрела на меня, и в этом взгляде не было обвинения.

Только усталость.

И просьба.

«Живи громче».

Я заплакала.

Слезы мгновенно остывали на щеках, но руки оставались на сердце.

— Элира Асталь, — повторила я. — Не временный носитель. Не ненужная дочь. Не ошибка договора. Убитая женщина, чью смерть пытались использовать для захвата власти.

Камень под ногами ответил.

Не треском.

Гулом признания.

Эдмар закричал:

— Замолчи!

Он прорвал каменную стену Дамиана и бросился ко мне. На этот раз в нем не осталось старого спокойствия. Только страх. Настоящий, некрасивый страх человека, который понял: система, построенная на молчании, рушится от перечисленных вслух имен.

Дамиан перехватил его у самого провала.

Они столкнулись так сильно, что воздух ударил мне в лицо. Дамиан мог бы сбросить его вниз. Я видела этот миг. Видела, как легко было бы закончить. Но он не сделал.

Он прижал Эдмара к каменной дуге и сказал:

— Ты ответишь живым.

— Живые забудут, — прохрипел Эдмар. — Живые всегда забывают, если им дать стены и хлеб.

— Тогда мы запишем так, чтобы забыть было трудно.

Я держала сердце.

Синие нити больше не тянулись ко мне как цепи. Они искали новые пути. Я чувствовала замок: северная стена, лазарет, башни, галерея, зал печати, нижний свод. Все это было слишком много для одного тела, но теперь я не была одна. Через связь шли голоса людей наверху. Не маги. Не наследники. Просто те, кто жил в замке и имел право, чтобы стены не держались на убийстве.

— Дамиан, — сказала я. — Теперь ты.

Он оглянулся.

— Что?

— Ты должен отказаться от той части власти, которая держалась на украденном сердце. Не от замка. От лжи в его основании.

Эдмар рассмеялся, хрипло и зло.

— Вот и пришли к моим словам. Цена. Всегда цена. Он не сможет. Ни один Рагнарис добровольно не отдаст власть, когда она уже в руках.

Дамиан смотрел на меня.

В этом взгляде не было вопроса, люблю ли я его после всего. Не было просьбы поверить. Только понимание, что сейчас его выбор должен быть сделан не для меня одной и не против меня. Для правды, которую потом нельзя будет забрать обратно.

Он отпустил Эдмара и шагнул к сердцу.

Старик дернулся, но грозовая линия обвила его ноги, удерживая на месте.

Дамиан встал рядом со мной и положил ладонь на камень.

Сердце Аурении вспыхнуло между нашими руками.

— Я, Дамиан Рагнарис, верховный дракон Грозового Клинка, отказываюсь от всякого права, полученного моим родом через украденный дар Аурении Асталь, через смерть Иланы, через отсечение невест, через договоры Морвиков и Асталь. Если часть моей власти держалась на этом, пусть она уйдет. Если замок признает меня после этого — я служу. Если нет — я не стану покупать власть женщиной, которую люблю.

Последние слова он не спрятал.

Они прошли через сердце, через зал, через камень, наверх.

Я почувствовала, как весь Грозовой Клинок услышал.

И как Эдмар тоже услышал.

— Глупец, — прошептал он. — Ты только что отдал то, за что другие убивали веками.

Дамиан не повернулся.

— Именно.

Сердце начало раскрываться.

Не как цветок. Не так красиво. Камень треснул по старым линиям, и из трещин вышел синий свет. В нем не было больше больного оттенка. Он становился прозрачнее, чище, но вместе с этим зал затрясло. Где-то сверху посыпался камень. Люди закричали.

Нагрузка уходила.

И новые опоры еще не приняли вес.

— Теперь, — сказала Аурения.

— Что теперь?

— Верни не мне. Я уже ушла. Верни камню то, что заставили служить одному.

Я не понимала.

— Как?

— Не приказывай. Попроси.

Смешно. После всех приказов, клятв, договоров, ядов и судов самым трудным оказалось это слово.

Попроси.

Я закрыла глаза и перестала тянуть силу на себя. Перестала удерживать, направлять, доказывать. Вместо этого представила замок не как собственность Рагнарисов, не как клетку для невест, не как поле битвы, а как дом, в котором должны жить люди. С ошибками, страхом, спорами, но жить. Без тайных сердец, украденных у мертвых женщин.

— Грозовой Клинок, — сказала я. — Возьми обратно свою правду. Не мою жизнь. Не его власть. Не ее плен. Возьми память всех, кто держал тебя, и больше не позволяй строить себя на молчании.

Сердце раскололось.

Синий свет хлынул не в меня.

В камень.

По стенам побежали линии, сначала хаотично, потом все ровнее. Они шли вверх, расходились по залу, по старым аркам, по провалу, по нижнему своду. Через печать я слышала, как наверху люди вскрикивают, когда свет проходит через зал печати, как Орисса произносит имя Аурении, как Миретта требует всем стоять на месте и не падать раньше времени, как Тавия плачет и смеется одновременно.