— Если упадешь ты, мне придется тащить верховного дракона по лестнице, и это испортит твой суровый образ.

— Мой суровый образ уже видел, как я спорил с дверью.

— Дверь победила?

— На время.

Я выдохнула почти смех. Получилось слабо, но получилось.

Он повернул голову.

— Больно?

— Да.

— Очень?

— Достаточно, чтобы хотеть Миретту и бояться ее одновременно.

— Разумно.

Мы вышли в нижний свод Рагнарисов. Колонна с именами больше не дрожала. Ленты на ней потускнели, но одна сияла так ярко, что я сразу увидела запись об Эдмаре. Там, где раньше скрывалось условное свидетельство смерти, теперь проступила новая строка.

Обет безвластия нарушен. Право старшей крови прекращено. Дело передано живому суду рода и замка.

Живому суду.

Не тайной записи, не закрытому договору, не плите, вырезанной заранее. Живым людям, которые смогут смотреть, слушать, спорить и отвечать за решение.

— Замок уже записал, — сказала я.

Дамиан остановился у колонны.

— Не замок. Мы дали ему основание. Записала власть, которая больше не прячется в одном человеке.

— Ты уже говоришь как Орисса.

— Это рана тяжелее, чем бок.

На этот раз я улыбнулась по-настоящему.

У выхода из свода нас встретили Ильсан и двое стражников. Капитан выглядел так, будто за последние часы успел подраться с половиной замка, второй половине прочитать приказ и между делом кого-то спасти. На скуле у него темнел синяк, волосы выбились из перевязи, но глаза были ясными.

Он увидел Дамиана, потом меня, потом наши руки.

— Живы, — сказал он.

— Как видишь, — ответил Дамиан.

— Я предпочитаю уточнять. Сегодня слишком многие считались мертвыми только на бумаге.

— Эдмар внизу, — сказал Дамиан. — Жив. Не трогать без меня. Поставить охрану у нижнего хода и никого не пускать к нему, кроме Ориссы и двух свидетелей.

Ильсан на мгновение застыл.

— Он жив после разрыва знака?

— Жив. И помнит.

Капитан не спросил, что это значит. Только кивнул.

— Севериан взят. Нерисса тоже. Бастиан и Мириана под стражей. Совет раскололся на тех, кто ничего не знал, тех, кто все подозревал, и тех, кто внезапно потерял голос.

— Потеря голоса у советников часто временная, — сказал Дамиан. — Не расслабляйся.

— Я и не начинал.

Ильсан перевел взгляд на меня.

— Леди Рагнарис, Тавия жива. Миретта велела передать, что если вы не придете в лазарет сами, она придет за вами и сделает вид, что это медицинская необходимость, а не месть.

У меня сжалось горло.

— Она сильно ранена?

— Тавия? Ушибы, ребро, ожог на руке. Миретта говорит, жить будет долго и шумно, если перестанет бросаться на древних заговорщиков без согласования с охраной.

— Согласования бы не успели, — сказала я.

— Я так и подумал. Но передам не дословно, иначе лекарь ударит меня за поддержку дурных привычек.

Дамиан выпрямился. Боль в боку никуда не ушла, но вокруг него снова собралось то спокойствие, на котором держались люди. Не ледяное. Живое.

— Зал печати?

— Ждет вас. И боится вас. В равных долях.

— Хорошо.

— Милорд, — Ильсан понизил голос. — Они все слышали. Не каждое слово, но достаточно. Имена. Отказ от украденной власти. Предложение Эдмара сделать леди новой опорой. Ваш ответ.

Дамиан на миг закрыл глаза.

— Значит, прятать нечего.

— Уже нечего.

Зал печати встретил нас не тишиной, а странным сдержанным шумом. Люди говорили вполголоса, передавали воду, бинты, помогали раненым подняться. Разбитые серые пластины лежали у стены. Чаша в центре больше не горела чужим светом; ее металл потемнел, но на внутреннем крае проявилась тонкая синяя линия, ровная и чистая.

Когда мы вошли, разговоры стихли.

Все посмотрели на нас.

Советники. Стража. Слуги. Раненые. Миретта, которая сидела на корточках перед молодым стражником и перевязывала ему плечо. Орисса, опирающаяся на трость у чаши. Тавия на скамье у стены, бледная, с повязкой на ребрах и таким видом, будто встанет, если я только попробую пройти мимо.

Я не успела сделать к ней шаг.

Миретта подняла голову.

— Нет, — сказала она.

Я моргнула.

— Что нет?

— Нет героическому хождению по залу. Нет разговорам на ногах. Нет попыткам быть крепче камня. Сюда.

Она указала на ближайшую скамью с таким видом, что даже Дамиан не стал спорить.

— Милорд тоже, — добавила она.

Ильсан тихо сказал:

— Вот теперь я чувствую, что власть в замке восстановлена.

Орисса фыркнула.

Дамиан посадил меня на скамью, сам остался стоять. Миретта медленно повернула к нему голову.

— Милорд.

Он сел.

В зале кто-то нервно усмехнулся, и напряжение немного сдвинулось. Не исчезло. Оно не могло исчезнуть после такого. Но люди вспомнили, что живы, а живые иногда смеются даже там, где еще пахнет дымом и кровью.

Тавия смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Госпожа...

Я протянула руку.

Она сразу вцепилась в мои пальцы.

— Ты бросилась на Эдмара, — сказала я.

— Да, госпожа.

— Почему?

Она сглотнула.

— Он стоял близко. А вы должны были бежать.

— Это ужасный план.

— Да, госпожа. Но быстрый.

Миретта, обрабатывающая мое плечо, сухо заметила:

— В этом замке все быстрые планы почему-то заканчиваются у меня.

— Простите, — сказала Тавия.

— Ты хотя бы извинилась. Уже редкость.

Я сжала руку Тавии крепче.

— Спасибо.

Она опустила глаза, и я увидела, что плачет. Без звука, с упрямо поджатыми губами.

— Я думала, вы не вернетесь.

Я знала, что ответить нельзя легко. После нижнего сердца легких обещаний вообще не осталось.

— Я вернулась, — сказала я. — Пока вернулась.

Тавия подняла глаза.

Она поняла.

Не все, но главное.

В зале тоже стало тише. Слухи здесь двигались быстрее шагов. Люди уже знали о двери до рассвета, или чувствовали, что выбор еще не завершен.

Дамиан не шелохнулся.

Миретта закончила с плечом и вдруг тихо сказала:

— Жизнь не долг, леди. Не перед мертвыми, не перед замком, не перед мужчиной, даже если мужчина очень высокий и портит мне статистику выживаемости.

Дамиан посмотрел на нее.

— Я услышал.

— Хорошо. Это относилось и к вам.

Орисса подошла ближе.

— Прежде чем говорить о рассвете, нужно закрыть ночь. Люди ждут решения.

— Суд сейчас невозможен, — сказал Дамиан.

— Полный суд — да. Но временные меры нужны до утра. И публичные слова тоже. Если мы оставим зал в слухах, к рассвету половина замка сама придумает себе страхи.

Он кивнул.

— Помоги мне встать.

— Нет, — сказала Миретта.

— Миретта.

— Вы можете говорить сидя. Власть от этого не отвалится. Проверим новый порядок на практике.

Орисса улыбнулась одними глазами.

— Лекарь права.

Дамиан остался сидеть.

И это оказалось важнее, чем если бы он поднялся во всем грозовом величии. Люди видели его раненым, уставшим, с кровью на лице. Но он не стал меньше. Просто власть перестала быть картиной, где глава рода стоит выше всех. Теперь она была человеком, который отвечает даже с перевязанным боком.

— Грозовой Клинок, — сказал он.

Зал стих окончательно.

— Сегодня против замка использовали его же законы, его страхи и его старые тайны. Эдмар Рагнарис, объявленный мертвым по закрытому свидетельству, нарушил обет безвластия, вмешался в брачную печать, участвовал в создании договоров о смерти невест и пытался захватить управление через внутренние контуры.

Никто не перебил.

Даже те советники, которые раньше, наверное, умели перебивать красиво.

— Севериан, Нерисса Морвик, Бастиан Асталь и Мириана Асталь взяты под стражу до суда. Их вина будет установлена не тайной расправой, а открытым разбором с документами, камнями клятв, свидетельствами и памятью контуров. Никто из них не будет убит без суда. Никто из них не будет спрятан в родовой тишине.