Мириана стояла у дальнего края зала между двумя стражниками. Лицо бледное, глаза сухие. Бастиан рядом выглядел пустым. Севериан держался прямо, но уже без прежней власти в осанке. Нерисса сидела на стуле, к лицу прижата чистая ткань, белое платье испачкано и порвано.

— Все приказы, отданные Северианом от имени старшей линии, отменяются, — продолжил Дамиан. — Совет временно отстранен от решений по брачным и наследственным контурам до проверки. Орисса Рагнарис, Ильсан Терн и Миретта Сайр входят в чрезвычайный круг свидетелей.

Миретта подняла голову.

— Я лекарь, а не советник.

— Именно поэтому.

— Плохой аргумент. Но спорить буду позже.

По залу прошел тихий, осторожный смешок.

Дамиан дождался, пока он стихнет.

— И последнее. Имена женщин, чьи смерти использовали для отсечения и перенастройки печатей, будут внесены в открытый зал, не в закрытую галерею. С причиной смерти, с теми, кто подписал договоры, и с тем, какую выгоду получил каждый род. Грозовой Клинок больше не будет хранить чужие преступления как семейную неловкость.

Орисса опустила голову.

Не от слабости. От признания.

В этот момент Мириана вдруг сказала:

— А Элира?

Все повернулись к ней.

Стражник хотел заставить ее замолчать, но Дамиан поднял руку.

— Говори.

Мириана смотрела не на него. На меня.

— Ее имя тоже напишут как жертвы? Или ей оставят тело с чужой душой и сделают вид, что это справедливость?

Тавия напряглась так, что я почувствовала ее боль в пальцах.

Дамиан не ответил вместо меня.

Зал ждал.

Я медленно поднялась. Миретта тихо выругалась, но не остановила. Наверное, поняла: это нельзя сказать сидя за чужой спиной.

— Имя Элиры напишут, — сказала я. — Не как моей оболочки. Не как ошибки, которую удобно не различать. Как женщины, которую отравили до брачной печати. Как дочери, которую отец продал. Как сестры, которую ты не спасла.

Мириана вздрогнула.

— Я не должна была ее спасать.

— Да. Ты не должна была быть ее матерью, лекарем или охраной. Но ты могла не участвовать.

Ее губы побелели.

— Ты ничего не знаешь.

— Знаю достаточно. Тебя тоже растили как вещь, просто дорогую. Тебе говорили, что ты должна быть лучшей, чтобы тебя выгоднее отдали. Это зло. Но то, что с тобой поступили жестоко, не дает тебе права быть жестокой с ней.

В ее глазах впервые появилась влага.

Она сразу отвернулась.

— Я ненавидела ее, — сказала Мириана почти беззвучно. — Потому что она ничего не делала, а все равно из-за нее шептались. Отец говорил, что ее дар может спасти дом. А мне говорил быть красивой, умной, удобной. Я должна была стать невестой дракона. Я готовилась к этому годами. А потом выяснилось, что важнее снова она. Даже умирать отправили ее, а не меня.

В этих словах было столько изломанной правды, что зал молчал.

Я не простила ее.

Прощение не обязано приходить туда, где боль еще кровоточит.

Но я увидела полную схему. Дом Асталь умел ломать дочерей разными способами. Одну делал тенью. Другую — витриной. Потом сталкивал их, чтобы ни одна не посмотрела на того, кто держит нож.

— Ты будешь отвечать за свои решения, — сказала я. — Но я не позволю Бастиану спрятаться за твоей завистью.

Бастиан поднял голову.

В его лице мелькнуло что-то похожее на страх. Не за дочерей. За себя.

— Я действовал ради рода, — сказал он.

В зале кто-то зашумел.

Я посмотрела на него спокойно. И поняла, что больше не боюсь этой интонации.

— Род, ради которого надо заранее вырезать имя дочери на погребальной плите, уже мертв внутри.

Он открыл рот, но не нашел слов.

Дамиан повернулся к Ильсану.

— Уведите пленных. Раздельные комнаты. Охрана из тех, кто не служил на внутренних контурах. Никаких разговоров между ними.

— Слушаюсь.

Когда их уводили, Мириана обернулась ко мне еще раз.

В ее взгляде не было примирения. Только вопрос, который она не смогла задать. Может быть, о том, осталось ли в мире место для той, кто натворила слишком много. Может быть, о том, почему я не пожелала ей смерти. Может быть, ничего.

Я не ответила.

Не все двери открываются в одну ночь.

После пленных зал начал расходиться медленно. Люди не хотели уходить сразу, будто боялись, что правда исчезнет, если отвернуться. Орисса распорядилась выставить записи у чаши. Ильсан отправил стражу проверять башни и лазарет. Миретта, поймав меня за локоть, заставила выпить горькую настойку и сказала, что я официально отвратительная пациентка.

— Вы всем так говорите? — спросила я.

— Нет. Некоторым я говорю хуже.

— Мне повезло.

— Пока не знаю.

Тавию перенесли в малую комнату рядом с лазаретом. Я пошла к ней, несмотря на взгляд Миретты. Дамиан не остановил, только шел рядом.

Тавия лежала на узкой кровати под серым одеялом. Рядом стояла чашка с водой и тарелка, к которой она, судя по виду, не притронулась. Когда мы вошли, она попыталась сесть.

— Лежать, — сказала я и сама удивилась, как похоже прозвучала на Миретту.

Тавия послушалась. На один вдох. Потом спросила:

— Это правда? До рассвета?

Дамиан остановился у двери.

— Я подожду снаружи, — сказал он.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Тебе может понадобиться разговор без меня.

— Может. Но сейчас я хочу, чтобы ты остался.

Он остался.

Тавия переводила взгляд с меня на него и обратно.

— Если вы уйдете... — Она запнулась. — Я понимаю, что не имею права просить.

— Не имеешь, — сказала я мягко. — И ты не просишь.

Она кивнула, но губы дрогнули.

— Я просто не знаю, как благодарить человека, который может исчезнуть утром.

— Тогда не благодари. Расскажи мне что-нибудь про Элиру.

Тавия замерла.

— Сейчас?

— Да. Не про ее смерть. Не про яд. Что-нибудь живое.

Она долго молчала.

Потом посмотрела в сторону окна, где за темным стеклом еще лежала ночь.

— Она любила кислые яблоки. На кухне все думали, что леди Мириана берет их для масок лица, потому что она велела приносить корзины в южную гостиную. А на самом деле половину забирала леди Элира. Ела тайком в маленькой прачечной и морщилась, но все равно ела. Говорила, сладкое в доме Асталь всегда кажется чужим, а кислое честнее.

Я улыбнулась сквозь боль в горле.

— Еще.

Тавия тоже улыбнулась, осторожно.

— Она боялась собак, но однажды два дня прятала щенка конюха в своей комнате, потому что Бастиан велел выгнать его за сломанную вазу. Щенок съел ленту с ее платья, и она сказала, что это самая разумная судьба для той ленты.

Дамиан тихо выдохнул. Я не смотрела на него, но почувствовала, что он слушает каждое слово.

— Еще, — попросила я.

— Она пела, когда думала, что никто не слышит. Плохо, — честно сказала Тавия. — Совсем плохо. Но тихо и с таким видом, будто спорит с песней и не собирается уступать.

Слезы снова подступили к глазам. На этот раз они не были только болью.

Элира переставала быть плитой, жертвой, телом, пунктом договора. Она становилась девушкой, которая ела кислые яблоки, спасала щенка и плохо пела, когда никто не слышал.

— Спасибо, — сказала я.

— Если вы останетесь, — Тавия сглотнула, — я не буду делать вид, что вы она. Никогда. Но я буду рядом. Если позволите.

— Если я останусь, мне очень понадобится человек, который помнит ее живой.

— Тогда я буду.

Она закрыла глаза, усталая настойка наконец брала свое.

Мы вышли тихо.

В коридоре Дамиан остановился.

— Спасибо, что попросила ее рассказать.

— Мне нужно было услышать. Не только как она умерла.

— Мне тоже.

Мы пошли дальше без цели. Просто по коридору, где люди уже снимали серые повязки, собирали осколки, меняли сгоревшие светильники. Замок после заговора не становился сразу новым. Его нужно было чинить руками.

Как и все настоящее.

— Где дверь? — спросила я.