Под именем Элиры было написано:

Дочь дома Асталь. Обладательница слуха камня. Убита ядом отсечения по дороге к брачной печати. Ее смерть стала началом раскрытия заговора против невест северных родов.

Ниже, отдельно:

Не временный носитель. Не ненужная дочь. Человек, которому вернули имя.

Я коснулась плиты пальцами.

Камень был теплым.

Не магически. От света, от рук, от того, что Тавия, наверное, уже трогала его до меня.

— Я принесла яблоки, — сказала она тихо. — Не знала, можно ли.

— Можно, — ответила я.

Она положила одно яблоко у основания плиты. Потом второе. Потом смущенно посмотрела на Ориссу.

— Это не нарушает правила зала?

Орисса оглядела корзину.

— Если кто-то попытается запретить мертвой девушке кислые яблоки, я лично внесу его в список людей, опасных для здравого смысла.

Тавия улыбнулась сквозь слезы.

Я стояла перед именем Элиры и не пыталась говорить с ней как с живой. После всего я научилась различать память и присутствие. Ее душа ушла. Я не ждала ответа. Не хотела превращать ее снова в магию, знак, оправдание моей жизни.

Но я могла помнить.

И могла жить так, чтобы ее смерть не стала только началом моей истории.

Дамиан подошел рядом. Не коснулся сразу.

— Можно? — спросил он.

Я кивнула.

Он взял меня за руку.

Печать на запястье ответила тихим теплом. Теперь она была другой: грозовая линия Дамиана и синяя линия камня шли рядом, иногда расходились, иногда пересекались. Миретта сказала, что с медицинской точки зрения это выглядит «подозрительно, но красиво». Орисса сказала, что с архивной точки зрения это новый прецедент. Ильсан сказал, что с точки зрения охраны это осложняет все.

Я сказала, что с моей точки зрения это просто мое.

И все замолчали.

— Сегодня пришел ответ из дома Асталь, — сказал Дамиан.

Я повернулась к нему.

— От временного совета?

После суда Бастиана лишили власти, дом Асталь передали под временное управление трем старшим родственницам, которые, как выяснилось, десятилетиями держались в стороне не потому, что им было все равно, а потому что Бастиан закрывал им доступ к решениям. Теперь они открыли хранилище, выдали списки настоек и отправили в Грозовой Клинок двенадцать девушек, которых «лечили» от дара.

— Да, — ответил Дамиан. — Они согласны открыть малую школу у себя под нашим надзором.

Я медленно вдохнула.

— Правда?

— Правда. Орисса уже готовит им письмо на двенадцать страниц с требованиями к архиву, лекарям и вентиляции классов.

— Вентиляции?

— Она сказала, раз ты учила, что плохой воздух мешает думать, теперь это политическое требование.

Я закрыла лицо ладонью.

— Я создала чудовище.

Орисса, не оборачиваясь, сказала:

— Я существовала до тебя, девочка. Ты только дала мне новые инструменты.

Тавия тихо рассмеялась.

И вот тогда зал имен перестал быть только местом боли. В нем появился звук живых людей. Смех среди плит не оскорблял мертвых. Наоборот. Казалось правильным, что рядом с их именами больше не только шепчут и плачут. Здесь теперь говорили правду. А правда нужна живым, чтобы строить дальше.

После открытия зала Дамиан увел меня в сад.

Тот самый обычный сад, который он обещал в ночь выбора. Добраться до него удалось не на следующий день и даже не послезавтра. Прошло три месяца. Сначала суд, потом первые реформы, потом западная башня, потом школа, потом спор с домом Морвик, где часть рода пыталась доказать, что Севериан действовал один, а Нерисса просто «ошиблась в оценке ритуала».

Орисса назвала это «рекордом наглости в трех поколениях».

Но сегодня мы дошли.

Сад Грозового Клинка оказался не мягким и не южным. Никаких пышных аллей, сладких цветов и фонтанов с мраморными птицами. Здесь росли низкие северные деревья, крепкие кусты с темными ягодами и травы, которые не боялись ветра. Каменные дорожки были неровными, зато честными: если смотришь под ноги, не упадешь.

Я одобрила.

Дамиан заметил.

— Оцениваешь дорожки?

— Всегда.

— И как?

— Пара плит просела у поворота. Но в целом сад надежнее некоторых советников.

— Это низкая планка.

— Зато достижимая.

Он усмехнулся.

На нем не было парадного плаща. Только темная рубашка, кожаный пояс и легкая куртка. Раны зажили, но иногда, когда он резко поворачивался, я видела, что бок еще напоминает о цистерне. Он не скрывал это от меня. Не выставлял напоказ, но и не делал вид, что не было боли.

Мне нравилась эта новая честность между нами.

Мы дошли до скамьи у невысокой стены. Оттуда открывался вид на северные склоны и дальний лес. Небо было серым, но в просветах между облаками уже лежал свет. Не торжественный. Просто дневной.

Дамиан достал из кармана зеленое яблоко.

Я посмотрела на него.

— Ты серьезно?

— Тавия сказала, что без этого прогулка не считается официальной.

— Тавия стала опасно влиятельной.

— Она теперь помощница хозяйки Грозового Клинка. Это должность с непонятными, но широкими полномочиями.

— Надо будет написать правила.

— Она уже пишет.

Я взяла яблоко, откусила и тут же поморщилась.

— Очень кислое.

— Честное? — спросил Дамиан.

Я посмотрела на него.

Он помнил.

Конечно, помнил.

— Честное, — сказала я.

Мы сидели молча несколько минут. Это было новое молчание. Не то, в котором раньше прятались недоверие, страх или недосказанность. Просто молчание двух людей, которым не нужно заполнять каждый промежуток словами, чтобы доказать, что они рядом.

— Ты скучаешь? — спросил он.

Я не стала делать вид, что не поняла.

— По моему миру?

— Да.

Я посмотрела на яблоко в руке.

— Иногда. По странным вещам. По шуму машин за окном. По лампе на рабочем столе. По тому, что можно было купить кофе и злиться на его вкус, но все равно пить. По людям, которые знали меня до всего этого.

Он кивнул.

Без ревности. Без боли, которую пытаются превратить в обиду.

— Я рад, что ты не заставляешь себя забыть.

— Если забуду, перестану быть собой.

— Я не хочу, чтобы ты перестала.

Я повернулась к нему.

— Даже если часть меня всегда будет оттуда?

— Особенно тогда. Я полюбил не чистый лист, Майя. И не удобную женщину без прошлого. Я полюбил тебя. Со всем, что привело сюда.

Иногда он говорил так просто, что мне хотелось ударить его подушкой за опасность таких фраз. Они проходили через все защиты.

— А ты? — спросила я. — Скучаешь по прежнему Грозовому Клинку?

Он задумался.

— Нет.

Я удивилась.

— Совсем?

— По некоторым вещам — да. По ясности приказов, наверное. По уверенности, что если закон записан, значит, он держит. Но прежний Грозовой Клинок был удобен тем, кто умел не смотреть вниз, в основание. После тебя я уже не могу не смотреть.

— Прости?

— Спасибо.

Я опустила голову ему на плечо.

— У нас впереди очень много работы.

— Да.

— Совет будет сопротивляться.

— Да.

— Род Морвик попытается вернуть влияние.

— Уже пытается.

— Дом Асталь будет долго лечиться от Бастиана.

— Мы поможем тем, кто захочет лечиться.

— Школа будет ошибаться.

— Значит, будет учиться.

— Я тоже.

Он наклонился и поцеловал меня в висок.

— Я тоже.

Мы снова замолчали.

Внизу, во дворе, кто-то смеялся. Наверное, ученицы после занятия. Потом раздался голос Ильсана, строгий и безнадежный:

— Кто оставил измерительную ленту на проходе?

Верена ответила так громко, что мы услышали даже в саду:

— Это был научный процесс!

— Научный процесс будет убирать за собой!

Дамиан закрыл глаза.

— Мне кажется, Ильсан скоро попросит надбавку.

— Дай ему.

— Уже дал.

— Тогда вторую.

— За научные процессы?

— За выживание.

Он рассмеялся тихо, и этот звук стал для меня одним из доказательств, что ХЭ не обязан быть гладким. Он может быть уставшим, живым, с трещинами на башнях, кислыми яблоками, спорящими ученицами и капитаном, который требует убрать ленту с прохода.