С последним я была особенно строга.

Если кто-то называл меня уникальным случаем, Миретта обычно появлялась рядом и уточняла, не требуется ли говорящему медицинская помощь после внезапного приступа глупости.

Мастерская защитных контуров заняла старую северо-западную башню. Ту самую, где после атаки теней осталось больше всего повреждений и где любой разумный человек сначала предложил бы сделать склад. Я настояла на мастерской. Дамиан внимательно выслушал, задал шесть неудобных вопросов о безопасности, два раза переспросил про нагрузку на нижние опоры и согласился.

Не потому, что я его жена.

Потому что план был рабочий.

Это было одним из лучших ощущений в новой жизни: когда тебя слушают не из любви, не из жалости и не потому, что боятся обидеть, а потому, что в твоих словах есть смысл.

У входа уже висела табличка, которую Орисса назвала «слишком скромной», Ильсан — «подозрительно мирной», а Тавия просто протерла рукавом, пока думала, что никто не видит.

Мастерская контуров и слуха камня.

Под ней мелко:

Вход с разрешения. Споры приветствуются. Самовольные опыты запрещены.

Последнюю строчку добавила Миретта.

Краской.

Без согласования.

Я не стала стирать.

— Леди Майя! — позвал с лестницы молодой голос. — Мы принесли карты восточного крыла!

В мастерскую вошли три девушки.

Невысокая темноволосая Сайна из малого дома Тарин, которая слышала воду в стенах и всю жизнь считала это приступами тревоги. Рыжая Верена из дома Лост, умеющая чувствовать слабые места в металле, но привыкшая прятать руки в рукава, потому что отец называл ее дар неприличным для невесты. И Лисса Асталь, моя дальняя кузина по телу Элиры, худенькая девочка четырнадцати лет, которая в первый день приехала бледной, молчаливой и вздрагивала, если кто-то закрывал дверь слишком громко.

Теперь Лисса несла тубус с картами и спорила с Вереной:

— Если контур уходит в опору, надо сначала проверять опору, а не верхнюю кладку.

— А если верхняя кладка уже дала трещину, пока ты любуешься опорой?

— Я не любуюсь, я думаю.

— У тебя лицо такое, будто ты хочешь выйти замуж за фундамент.

Сайна фыркнула.

Лисса покраснела, но не опустила глаза.

— Фундамент хотя бы честный. Если он плохой, это видно.

Я отвернулась к столу, чтобы они не увидели улыбку.

Три месяца назад такая фраза в устах девушки Асталь прозвучала бы невозможностью. В доме, где Элиру глушили с детства, а Мириану учили быть дорогой витриной, девочки не спорили о фундаментах вслух. Теперь спорили. Ошибались. Злились. Учили термины, ругались с чертежами, задавали вопросы, от которых у старых мастеров дергался глаз.

Это было начало школы.

Не торжественной, не идеальной, не признанной всеми домами сразу. Половина северных родов прислала дочерей «временно, для оценки условий». Другая половина прислала письма, где слова «традиции» и «осторожность» встречались так часто, что Орисса поставила на полях пометку: «Боятся. Хорошо».

Школа для девушек малых родов еще не имела отдельного здания. Мы занимались в мастерской, в архиве и иногда в саду, когда Миретта выгоняла всех на воздух и говорила, что мозги не должны плесневеть между каменными стенами.

Но у школы уже был закон.

Первый закон, который мы с Дамианом внесли вместе.

Ни один брачный договор северных домов не считался действительным без личного согласия невесты, произнесенного перед независимыми свидетелями. Первый месяц после брака перестал быть сроком выгоды: смерть, болезнь или утрата дара женщины не могли приносить права мужу, семье или посреднику. Любые настойки, подавляющие дар без ведома носительницы, приравнивались к покушению.

Совет сопротивлялся.

Долго.

Один старый лорд сказал, что такие реформы расшатают родовые союзы.

Дамиан тогда ответил:

— Союз, который держится на невозможности женщины отказаться, уже расшатан. Просто раньше вам нравилось, как он падает на нее, а не на вас.

После этого в зале стало тихо.

Я влюбилась в него еще раз.

Хотя, если честно, за последние три месяца делала это регулярно. Иногда из-за серьезных вещей, вроде его спокойной решимости подписать закон, который ограничивал власть его собственного рода. Иногда из-за совсем простых: он запоминал, какой чай я пью утром, и больше не пытался отдавать приказы там, где нужно было задать вопрос.

— Леди Майя, — сказала Сайна, раскладывая карты, — мы нашли странное место у восточной галереи. Камень там звучит пусто, но за ним нет комнаты.

Я подошла к столу.

— Покажи.

Она ткнула пальцем в план. Я наклонилась, провела ладонью над пергаментом, потом взяла тонкий угольный карандаш и отметила изгиб стены.

— Не пустота. Воздушный карман. Видите? Здесь старый дымоход, его заложили после перестройки. Если сверху дать нагрузку, трещина уйдет в арку.

Верена поморщилась.

— Значит, мой вариант с верхней кладкой был не совсем глупым.

— Вовсе не глупым, — сказала я. — Просто неполным.

— Это хуже?

— Это лучше. Глупость не учится. Неполный расчет дополняется.

Лисса записала фразу так быстро, будто это была формула.

Я заметила и мягко добавила:

— Только не превращай каждое мое слово в правило. Проверяй.

Она кивнула.

— Да, леди Майя.

— Просто Майя в мастерской.

— Да, леди... — Она запнулась. — Майя.

Для нее это все еще было трудно. Для меня тоже.

Мы как раз начали разбирать старый дымоход, когда в дверях появился Ильсан.

Он остановился на пороге, прочитал табличку, потом выразительно посмотрел на строчку про самовольные опыты.

— Мне можно войти или нужна расписка, что я не являюсь опытом?

Верена тихо сказала:

— Если не являетесь, то почему выглядите так устало?

Ильсан посмотрел на нее.

— Хороший вопрос. Подозреваю, потому что живу в замке, где хозяйка учит учениц спорить с капитаном охраны.

— Я учу их проверять формулировки, — сказала я.

— Это заметно. Через год меня начнут поправлять двери.

Он положил на стол сложенный лист.

— Отчет по залу имен. Каменщики закончили первую стену.

Я взяла лист осторожно.

Первая стена.

Значит, сегодня.

Девушки притихли.

Они знали, что это значит. Вся школа знала. Весь Грозовой Клинок знал.

— Дамиан там? — спросила я.

— Ждет вас. Орисса уже спорит с резчиком, потому что буква в имени Аурении, по ее мнению, недостаточно уважительная.

— Буква?

— Я не стал уточнять. У меня инстинкт самосохранения.

Я повернулась к ученицам.

— На сегодня все. Сайна, отметь воздушный карман на копии. Верена, проверь металлические скобы на плане. Лисса, найди в архиве запись о перестройке восточной галереи. Не одну. Две. Старые планы любят лгать.

— Как люди? — спросила Лисса.

— Иногда хуже. У людей хотя бы бывает совесть.

Она задумчиво кивнула.

У входа я задержалась и посмотрела на мастерскую. На столы, карты, пыль на полу, неровный камень у двери, девушек, которые уже спорили шепотом, не дожидаясь моего ухода.

Это было не счастье в красивой рамке.

Это была работа.

И именно поэтому я верила в нее.

Зал имен открыли в бывшей галерее прежних невест.

Витрины убрали. Вещи не выбросили, но перенесли в архив памяти: не как трофеи, а как свидетельства. На стенах теперь стояли длинные каменные плиты. Не траурные черные, не парадные белые. Серые, северные, честные. На каждой было имя, род, дата и правда о смерти, если ее удалось установить.

Не все строки были полными.

У некоторых женщин пока оставались пустые места. Орисса сказала, что пустое место честнее выдумки. Мы будем искать.

Первая плита стояла у входа.

Элира Асталь.

Я остановилась перед ней.

Рядом уже стояли Дамиан и Орисса. Тавия пришла раньше всех и держала в руках маленькую корзину с зелеными яблоками. Миретта стояла у стены, делая вид, что находится здесь исключительно для контроля моего самочувствия. Ильсан держался у двери, но смотрел на плиту внимательнее, чем хотел показать.