— Я бы предпочел, чтобы он решил, — сказал Ильсан. — У меня накопились вопросы.

— Он предложит сделку, — сказал Дамиан.

Орисса кивнула.

— Вероятно. Вернуться домой в обмен на разрыв брачной печати. Но по связке видно: разрыв пойдет не пустым. Он ударит по Дамиану. После цистерны его контур открыт.

Я посмотрела на Дамиана.

Он уже знал.

Конечно, знал.

— Почему ты молчал?

— Потому что ждал подтверждения.

— И потому что думал, что я испугаюсь?

— Потому что ты уже испугалась, но все равно пойдешь. Я хотел иметь факты, а не страх.

Миретта сухо сказала:

— Редкое улучшение. Обычно вы приносите мне сначала рану, потом объяснение.

Я встала.

Колено заныло, плечо отозвалось тупой болью, но голова была ясной.

— Когда?

Орисса посмотрела в окно.

Солнце уже клонилось к западной стене.

— Через час.

Час оказался слишком длинным и слишком коротким.

Меня переодели не в парадное платье и не в мягкую сорочку больной, а в простое темно-синее платье без шлейфа, с плотными рукавами и поясом, к которому можно было прикрепить маленький нож. Ильсан настоял на ноже. Миретта сказала, что если я попытаюсь им махать, она отнимет. Орисса принесла тонкий браслет с защитной записью и велела не спорить, потому что спорить она разрешит после выживания.

Тавия пришла, несмотря на запрет вставать.

Она остановилась в дверях и посмотрела на меня так, будто собиралась сказать много всего, но не знала, с чего начать.

— Я не буду просить вас не идти, — сказала она наконец.

— Спасибо.

— Потому что вы все равно пойдете, а я не хочу тратить силы на бесполезное. Но я принесла это.

Она протянула мне маленькое яблоко. Зеленое, кислое, с неровным боком.

Я взяла его осторожно.

— Где ты нашла?

— На кухне. Там все сейчас с ума сходят, но яблоки все еще лежат в корзине. Я подумала... — Она запнулась. — Если он будет показывать вам старый дом, пусть у вас будет что-то от этого.

Она не сказала «от Элиры».

И правильно.

Это было не от Элиры и не от меня. Это было от жизни, которая продолжалась через маленькие, конкретные вещи.

Я подняла яблоко к губам и откусила.

Кислота ударила по языку так резко, что я чуть не поморщилась. Тавия смотрела внимательно.

— Честное, — сказала я.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Она тоже так говорила.

Я доела не все. Маленький кусок оставила в ладони, как якорь.

В восточную башню мы пошли вместе.

Не толпой, но и не тайно. Дамиан настоял, чтобы его не несли. Миретта спорила восемь минут, потом разрешила идти при условии, что двое стражников будут рядом, а если он начнет падать, его не спросят. Дамиан согласился. Это само по себе показывало, насколько ему плохо.

Коридоры к башне уже очистили от людей. На стенах горели новые светильники. Синие линии замка тянулись следом за нами, но у восточного крыла становились тоньше. Серое стекло в двери башни отражало не наши лица, а неясные силуэты.

— Последний раз спрашиваю, — сказал Дамиан у двери. — Ты готова?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Если бы сказала да, я бы испугался сильнее.

Я выдохнула.

— Я готова бояться и идти.

— Тогда я рядом. Но не внутри твоего выбора.

— Я знаю.

Орисса поставила круг на полу. Не сложный, без красивой обрядности. Четыре точки: я, Дамиан, она и зеркало. Миретта встала за моей спиной. Ильсан у двери. Двое стражников дальше по коридору. Все просто. Все логично. Все равно страшно.

Солнце коснулось западной стены.

Зеркало Морвиков ожило.

Серое стекло сначала стало темным, потом в нем появился свет. Не северный. Другой. Белый, резкий, городской. Я почувствовала запах пыли, металла и дешевого кофе из автомата.

Моя прежняя жизнь открылась передо мной не дверью, а комнатой.

Моя мастерская.

Стол с чертежами. Лампа на длинной ножке. Полка с образцами старого кирпича. Моя куртка на спинке стула. Чашка с темной полосой на дне. Окно, за которым шел дождь по стеклу.

В груди что-то оборвалось.

Я сделала шаг, но Миретта удержала за плечо.

— Тело здесь, — сказала она. — Помни.

Комната в зеркале стала глубже. В ней кто-то двигался.

Женщина с короткими светлыми волосами вошла в мастерскую, держа телефон у уха. Инга. Моя коллега. Мы часто спорили из-за сроков, пили плохой кофе и однажды вместе три часа вытаскивали из архива план здания, который все считали утерянным.

Я не вспоминала ее имя много дней.

И вдруг оно стало болью.

— Майя? — сказала Инга в телефон. — Нет, ее еще не нашли. Поисковики говорят, что под завалом есть пустота. Если она там...

Голос сорвался.

Я закрыла рот ладонью.

— Нет, — прошептала я.

Зеркало показало другое.

Темный проем обрушившегося здания. Люди в касках. Синие мигалки. Чьи-то руки разбирают бетон. Голос кричит: «Тихо! Там звук!»

Мое старое тело могло быть живо.

Или это была ложь.

Но ложь, построенная на настоящей боли, режет не хуже правды.

Серый свет собрался рядом с отражением, и в мастерской появился Севериан.

Не как тень. Почти живой. В строгой темной одежде, с бледным лицом и спокойным голосом.

— Видишь? — спросил он. — Дверь закрылась не до конца.

— Это видение.

— Частично.

— Ложь.

— Не вся. Я бы не стал тратить время на грубую ложь. В твоем мире действительно ищут тело Майи Тихомировой. Или искали. Время между мирами течет неровно. Можно вернуть тебя туда, где твоя жизнь еще не закончена.

Пальцы на яблочном кусочке сжались так сильно, что кислый сок выступил на кожу.

Дамиан стоял рядом. Я чувствовала его, но не смотрела. Если посмотрю сейчас, Севериан скажет, что я выбираю не сама, а по его глазам. Нет. Я должна выдержать видение прямо.

— Цена? — спросила я.

Севериан улыбнулся.

— Ты умнее, чем надеялся Бастиан.

— Цена.

— Разрыв брачной печати. Полный, добровольный. Ты произносишь, что выбираешь дорогу домой и отказываешься от связи с Дамианом Рагнарисом. Печать гаснет. Твоя душа уходит по следу. Тело Элиры останется здесь, но без тебя оно долго не проживет. Дар, который удерживал его, перейдет в свободное состояние. Я заберу его, чтобы стабилизировать Грозовой Клинок после всех разрушений.

— А Дамиан?

Севериан сделал вид, что сожалеет.

— Он связан с тобой слишком глубоко после нижнего сердца и цистерны. Разрыв ударит по нему. Возможно, смертельно. Но ты вернешься домой. Разве не этого ты хотела до того, как этот мир сделал тебя своей пленницей?

Пленницей.

Слово легло точно туда, куда он целился.

Я вспомнила башню. Двери. Стражу. Чужие правила. То, как мое тело назвали не тем, мой голос — подозрением, мои решения — угрозой. Этот мир действительно начинался как клетка.

Зеркало показало мою квартиру.

Узкая прихожая. Ключи на тумбочке. Книга, раскрытая на диване. Серый плед. Окно с видом на мокрую улицу. Там не было родовых законов, ядов, теней, советников, брачных печатей. Там я могла просто быть Майей.

— Ты устала, — сказал Севериан мягко. — От чужого имени. От чужого тела. От постоянной необходимости доказывать, что ты не ошибка. Я предлагаю тебе не клетку, а выход.

Я почти поверила.

Почти.

Потому что устала. Боже, как я устала. Устала быть сильной, нужной, опасной, спорной. Устала стоять в центре чужих схем. Устала от того, что каждое мое «да» кто-то пытался вписать в договор, каждое «нет» — объявить угрозой.

И тогда Дамиан заговорил.

Не громко.

— Майя, я не скажу «останься».

Севериан усмехнулся.

— Благородно.

Дамиан не посмотрел на него.

— Я скажу только правду. Если ты выбираешь свой мир, я не имею права проклинать этот выбор. Но не верь сделке, где твоя свобода покупается чужой смертью. Это не дом. Это другая клетка, только дверь окрашена памятью.