Мое новое тело знало, как садиться в седло.

Я поняла это в тот момент, когда Дамиан протянул руку, а мышцы уже сами нашли правильное движение. Элира, тихая, ненужная дочь, умела держаться верхом. Наверное, не на охоте и не в парадных выездах, где рядом блистала Мириана, а где-то на заднем дворе, под присмотром раздраженного конюха, который учил ее не ради радости, а потому что так было положено дочерям рода.

Память тела иногда была милосердна. Иногда жестока.

Сегодня она была и тем и другим.

Дорога к землям Асталь шла через хвойные склоны и низкие каменные мосты. Небо висело близко, тяжелое, северное, но дождя не было. Ветер бил в лицо, выжимал слезы из глаз, забирался под плащ. Я держала поводья крепче, чем требовалось, и чувствовала, как под перчатками ноют пальцы.

Дамиан ехал рядом. Не впереди, хотя мог бы. Не сзади, будто охранял пленницу. Рядом.

За нами держались Ильсан, Орисса в закрытой легкой повозке с охраной и еще шесть стражников. Мало для похода против рода. Достаточно для дела, которое нельзя было превращать в открытую войну раньше времени.

— Ты молчишь с тех пор, как мы выехали, — сказал Дамиан, когда дорога поднялась на гребень холма.

— Слушаю.

— Камень?

— Нет. Себя.

Он не стал торопить.

В этом было одно из самых опасных его качеств. Дамиан умел молчать так, что в этом молчании появлялось место для правды. Не для оправданий, не для красивых фраз, а для того, что обычно прячешь даже от себя.

— Я боюсь этого дома, — сказала я.

Слова дались не сразу. Пришлось вытащить их из горла почти силой.

— Не как Майя. Майя там не была. Она не знает этих людей, кроме того, что увидела. А тело знает. Кожа знает. Когда я думаю о коридорах Асталь, мне хочется стать тише. Меньше. Так, чтобы никто не вспомнил, что я есть.

Дамиан сжал поводья.

— Я не позволю им...

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Но не надо сейчас обещать, что не позволишь им меня сломать. Они уже сломали Элиру. Вопрос в том, что мы сделаем с тем, что осталось после них.

Он принял это без возражений. Не потому, что ему было все равно. Как раз наоборот: я увидела, как тяжело ему не закрыть тему приказом, не поставить между мной и болью свою силу.

— Тогда скажу другое, — произнес он. — Если в какой-то момент тебе понадобится выйти, ты скажешь. Не докажешь стойкость, не переждешь, не сделаешь вид, что все под контролем. Просто скажешь.

— А ты?

— Что я?

— Если мы найдем имя Рагнарисов в этих бумагах. Если правда ударит не только по Асталь и Морвикам.

Дамиан посмотрел на дорогу.

— Тогда я не отвернусь.

— Даже если это будет Эдмар?

Его лицо почти не изменилось, но я уже училась видеть маленькие движения. Напряжение у виска. Более ровное дыхание. Тень, которой раньше не было.

— Эдмар Рагнарис был старшим братом моего деда, — сказал Дамиан. — По официальной записи он умер до моего рождения. Без наследников. Без права на линию. В семейных книгах он упоминается редко, и всякий раз так, будто его вычеркнули не смертью, а решением.

— Орисса знала его?

— Была ребенком. Говорит, помнит голос и руки в чернилах. Он работал с защитными контурами. Не воин, не правитель. Ученый. Для нашего рода это почти оскорбление.

— Но Аурения сказала: не тот, кто носит корону. Тот, кто умер на бумаге.

— Да.

— Ты веришь, что он мог быть жив?

— Я верю, что документы могут лгать. После последних дней это уже не вопрос веры.

Дорога пошла вниз.

За деревьями показались земли Асталь.

Я узнала их раньше, чем увидела дом. Не глазами. Внутренним сжатием. Будто где-то под ребрами открылась старая дверь, за которой годами держали холод, стыд и запрет говорить.

Усадьба стояла на высоком каменном основании. Светлые стены, узкие окна, крыши темного синего сланца. Не крепость и не дворец. Дом, который хотел выглядеть достойным, старым, чистым. На фасаде были резные лозы, гербовые щиты и тонкие колонны у главного входа. Если смотреть издалека, можно было поверить, что здесь живут люди, умеющие беречь красоту.

Вблизи дом казался другим.

Слишком ровным.

Слишком молчаливым.

Как лицо человека, который улыбается перед гостями, пока за закрытой дверью кто-то плачет.

У ворот нас встретили не вооруженные люди, а испуганный привратник в родовых цветах. Он увидел Дамиана и побледнел так резко, что я подумала, сейчас упадет.

— Милорд Рагнарис... леди... господин Асталь не ожидал...

— Господин Асталь покинул гостевой двор Грозового Клинка после вызова на допрос, — сказал Ильсан, спешиваясь. — Он здесь?

Привратник сглотнул.

— Я... не знаю, господин капитан.

— Это плохой ответ.

— Он прибыл меньше часа назад, — вмешался другой голос.

Из боковой двери вышла женщина лет сорока в строгом сером платье. Экономка, не иначе. Волосы убраны гладко, лицо бледное, но голос держится. Ее взгляд скользнул по мне, и в нем мелькнуло узнавание. Не радость. Не удивление. Страх.

— Господин Бастиан приказал никого не впускать.

Дамиан спешился.

Когда он делал это спокойно, без резкости, без демонстрации силы, становилось особенно понятно, почему ему подчиняются. Не из-за громкого голоса. Из-за того, что рядом с ним любое сопротивление требовало честного ответа: ради чего ты готов рискнуть?

— Передайте господину Асталь, — сказал он, — что его приказ не имеет силы в деле о покушении на мою жену.

Экономка опустила глаза.

— Он в главном зале.

— Мириана? — спросила я.

Женщина едва заметно вздрогнула.

Вот и ответ.

— Ее никто не видел с момента приезда, — сказала она слишком быстро.

— Значит, видели, — заметил Ильсан. — Но потом потеряли.

Мы вошли в дом.

Внутри пахло воском, холодными цветами и сухими травами. Полы были начищены до блеска. На стенах висели портреты Асталь: мужчины с одинаково твердыми подбородками, женщины с тонкими шеями и спокойными глазами. Ни одна не улыбалась. Они смотрели так, будто давно поняли главное правило этого дома: если ты на стене, ты уже безопасна, потому что больше ничего не можешь сказать.

Мои шаги отдавались слишком громко.

Я знала этот холл.

Не памятью Майи. Не глазами. Телом.

Вот у лестницы Элира однажды стояла в мокрых туфлях после дождя, а отец сказал, что от нее всегда беспорядок. Вот у окна Мириана смеялась с гостями и не повернулась, когда младшая сестра уронила поднос. Вот по этому коридору Элиру вели к комнате, где ей дали последнюю настойку перед дорогой.

Я остановилась.

Дамиан тоже остановился.

— Майя?

Он сказал мое имя тихо. Не для чужих ушей. Для меня.

Я вдохнула.

— Я здесь.

— Мы можем идти медленнее.

— Нет. Если я пойду медленнее, дом решит, что победил.

Ильсан, шедший впереди, будто ничего не услышал. Хороший капитан. Умел не слышать то, что не ему было сказано.

Бастиан Асталь ждал нас в главном зале.

Он успел переодеться. Вот что меня ударило сильнее всего. Не его лицо, не напряженная рука на подлокотнике кресла, не два домашних стражника у стены. Он успел надеть темно-зеленый кафтан с серебряной вышивкой, закрепить родовой знак, пригладить волосы. Бежал из Грозового Клинка, но нашел время выглядеть хозяином.

Такие люди даже преступление встречали в правильной одежде.

— Милорд Рагнарис, — сказал он. — Это вторжение.

— Это следственные действия.

— В моем доме?

— В доме, куда вернулся подозреваемый после побега.

Бастиан перевел взгляд на меня. На миг его лицо дрогнуло, но не от раскаяния. От раздражения.

— Элира, — произнес он с тяжелым укором. — Ты понимаешь, что творишь? Ты привела чужих людей в родовой дом.

Я ощутила, как прежний страх поднимается к горлу. Он знал эту интонацию. Тело знало. Этой интонацией, наверное, можно было заставить Элиру извиняться за чужую ложь, просить прощения за собственную боль, молчать, когда хочется кричать.