Но я была не только телом.

И уже не одна.

— Чужие люди, — сказала я, — пытались меня убить в свадебной карете. Родной дом отправил меня туда умирать. Давайте не будем спорить, кто здесь ближе.

Глаза Бастиана сузились.

— Твоя болезнь изменила тебя.

— Смерть обычно меняет сильнее.

В зале стало очень тихо.

Орисса, вошедшая следом, остановилась у колонны и с интересом посмотрела на Бастиана.

— Какая странная семья, — сказала она. — Девочка возвращается из брачной кареты живой, а отец выглядит так, будто это оскорбление.

— Леди Орисса, я уважал ваш род...

— Не трудитесь. Взаимности не будет.

Ильсан шагнул к домашним стражникам. Те переглянулись, и я увидела, как быстро в них умирает готовность защищать хозяина. Одно дело стоять у стены для вида. Другое — спорить с капитаном Грозового Клинка, когда за его плечом верховный дракон.

— Где Мириана? — спросил Дамиан.

— Моя старшая дочь потрясена клеветой, которую вы допустили на совете. Она отдыхает.

— Где?

— В своих покоях.

— Ложь, — сказала я.

Бастиан медленно повернулся ко мне.

— Ты забываешься.

— Нет. Я вспоминаю. Это куда хуже для вас.

Его пальцы сжались на подлокотнике.

— Что тебе нужно?

— Родовое хранилище.

Вот теперь он побледнел по-настоящему.

Не сильно. Не театрально. Просто кровь ушла из лица, оставив на коже сероватый оттенок.

— Женщин туда не допускают.

Орисса тихо хмыкнула.

— Удобное правило для дома, который крадет женский дар.

— Я не обязан слушать оскорбления.

— Обязаны, — сказал Дамиан. — И не только слушать. Вы покажете дорогу к хранилищу.

Бастиан поднялся.

— Нет.

Одно короткое слово. В нем было больше страха, чем власти.

Я смотрела на него и вдруг поняла: он боялся не Дамиана. Не Ильсана. Не суда. Он боялся, что я открою дверь.

— Тогда я найду сама, — сказала я.

— Ты не знаешь, где оно.

— Элира знала.

На имени дочери он дернулся, будто я ударила его по лицу.

— Не смей говорить о ней так, словно ты имеешь право.

Я рассмеялась. Не весело. Коротко, почти с болью.

— Вы продали ее смерть, но право говорить о ней осталось у вас?

Дамиан сделал шаг, но я чуть подняла руку, останавливая его. Не потому, что не хотела защиты. Потому что этот ответ должен был прозвучать моим голосом.

— Я пойду в хранилище, Бастиан Асталь. Вы можете дать ключ. Можете идти рядом и смотреть. Можете упасть на колени и признаться, хотя я не советую изображать раскаяние без привычки. Но если попытаетесь остановить нас, вас вынесут отсюда как преступника, который мешает расследованию покушения на леди Рагнарис.

Он посмотрел на Дамиана.

— Вы позволяете ей так говорить с отцом?

— Я позволяю своей жене говорить с человеком, который отправил ее на смерть, — ответил Дамиан. — Разница значительная.

Бастиан молчал.

Потом перевел взгляд к боковой двери.

Слишком быстро.

Ильсан заметил это одновременно со мной.

— Там, — сказал он.

Домашние стражники наконец попытались двинуться, но поздно. Люди Ильсана уже перекрыли выход. В коротком движении не было красивого боя: один удар по руке, разворот, оружие на пол, приказ не дергаться. В реальности насилие не похоже на балет. Оно быстрое, грязное и заканчивается болью раньше, чем зритель успевает понять рисунок.

Боковая дверь вела в узкий коридор за залом.

Я вошла первой.

Дамиан не остановил. Только шел рядом так близко, что я чувствовала тепло его плеча. И это, как ни странно, помогало не распасться на чужие воспоминания.

Коридор был служебный, без портретов и ковров. Камень под ногами другой: старый, шероховатый, с тонкими прожилками темного минерала. Чем дальше мы шли, тем яснее становился странный внутренний звук. Не голос. Скорее давление смысла. Как если приложить ладонь к стене и понять, что за ней течет вода.

— Здесь, — сказала я.

И остановилась перед глухой стеной.

С виду ничего. Серый камень, железный подсвечник, узкий столик с пустой вазой. Но сердце било в ребра так, будто узнало место раньше разума.

Я протянула руку к стене.

Пальцы легли на холодный камень, и меня ударило воспоминанием.

Элира. Ночь. Босые ноги на полу. Плащ поверх сорочки. Рука дрожит, но не от холода. За стеной плачет женщина или ветер, но девочка знает: ветер не произносит имен. Она ищет щель, находит линию под подсвечником, жмет. Камень отзывается, но не открывается. Сзади голос отца: «Тихие дочери живут дольше». Потом боль в плече, потому что ее резко разворачивают. Потом темнота комнаты и три дня без выхода.

Я отняла руку.

— Здесь дверь.

Бастиан, которого привели следом, хрипло сказал:

— Это бред. Детские фантазии. Она всегда была болезненной.

— Еще одно слово о ее болезни, — произнес Дамиан тихо, — и говорить дальше вам будет трудно.

Бастиан замолчал.

Орисса подошла к стене, провела тростью по шву между камнями.

— Интересно. Очень старый замок. Не мужской ключ.

— Что это значит? — спросил Ильсан.

— Что главы рода лгали даже своим сыновьям. Дверь не для хозяина дома. Дверь для той, кто слышит камень.

В груди стало тесно.

Я снова положила ладонь на стену.

— Что я должна сказать?

Орисса не ответила сразу.

— Не знаю. Такие замки не любят чужих слов. Скажи правду.

Правду.

В этом доме с ней было труднее всего.

Я закрыла глаза. Не для красоты. Чтобы не видеть Бастиана, портреты, тревогу на лице Дамиана. Чтобы найти внутри не Майю отдельно, не Элиру отдельно, а тот тонкий мост, который держал нас обеих в одном теле.

— Я Элира Асталь Рагнарис, — сказала я. — Кровь этого дома. Жертва этого дома. И я Майя Тихомирова, чужая душа, которая не пришла красть жизнь. Я пришла договорить то, что ей не дали сказать.

Камень под ладонью стал теплее.

Бастиан резко вдохнул.

— Замолчи.

Я открыла глаза.

— Открыть.

Ничего не произошло.

На миг мне стало страшно до тошноты. Не за себя. За то, что я ошиблась, что все эти видения были обрывками, что Элира снова останется за стеной, а Бастиан успеет уничтожить правду.

Потом брачная печать на запястье потянула кожу теплой болью.

Не Дамиан потянулся ко мне. Печать.

Я посмотрела на него. Он понял без слов и протянул руку. Наши пальцы соприкоснулись. Его знак ответил моему — не жаром желания, не тем опасным сладким теплом, которое было после поцелуя, а ровной силой признания.

Камень дрогнул.

По стене прошла тонкая линия. Потом вторая. Скрытые плиты разошлись внутрь, открывая темный проход и сухой, неподвижный воздух, который не выходил наружу много лет.

Бастиан выругался.

Ильсан сразу приказал:

— Двое остаются с пленными. Никого в коридор. Если появится леди Мириана, брать живой.

— Живой? — переспросил один из стражников.

— Я сказал не потому, что забыл слово «мертвой».

Мы вошли.

Хранилище Асталь оказалось не подвалом с сундуками, как я почему-то ожидала. Это был длинный зал внутри каменного основания дома. Низкий потолок держался на квадратных колоннах. Между ними стояли шкафы с металлическими дверцами, каменные лари, столы для записей и узкие ниши, где лежали свернутые свитки в тубусах. На дальней стене виднелись плиты с именами.

Женскими именами.

Я подошла ближе.

Аурения Асталь.

Селеста Асталь.

Дайрина Асталь.

Элира Асталь.

На последнем имени резьба была свежей.

Мир стал очень четким.

Я слышала шаги. Слышала, как Орисса втянула воздух. Слышала, как Ильсан тихо сказал что-то одному из своих людей. Слышала дыхание Дамиана рядом.

Но сама смотрела только на имя.

Элира Асталь.

Они вырезали его заранее.

Не после известия о смерти. Не после похорон. Не после официального письма.

До дороги. До брачной печати. До того, как ее тело перестало дышать в карете и в нем очнулась я.