— А моя связь? — спросила я.

Тавия побледнела.

— Он сказал, что чужая душа не умирает как человек. Что ее можно... вытолкнуть.

Дамиан так резко повернулся к проходу, что Тавия отступила.

— Нет.

Одно слово. Почти без голоса.

Я коснулась его руки.

— Если ворвешься туда силой, они получат то, что хотят. Скажут, дракон потерял контроль и угрожает замку.

— Они хотят убить тебя.

— Они хотят, чтобы ты выбирал в ярости. Не давай им этого.

Он посмотрел на меня так, будто эта просьба была тяжелее любой битвы.

— Тогда план.

Хорошо. План был лучше страха.

Я обернулась к Тавии.

— Есть путь к залу печати не через главный коридор?

— Через галерею прежних невест, но ее заперли.

— Заперли обычным замком?

— Нет. Печатью совета.

Дамиан покачал головой.

— Ее можно сломать, но это почувствуют.

— Нам и не нужно ломать, — сказала я. — В комнате прежних невест стены связаны со старым хранилищем. Там были следы отсечения. Если этот контур идет через их смерти, то галерея не просто склад. Это часть схемы.

Тавия сглотнула.

— Госпожа, это звучит неутешительно.

— Я стараюсь говорить мягче, но факты сопротивляются.

Она нервно улыбнулась, и я вдруг почувствовала, как сильно рада видеть ее живой. В этом безумии Тавия была доказательством, что не все связи строятся на крови, договорах и страхе. Иногда человек просто однажды решает не бросать другого.

Мы пошли через ремонтную башню.

Дамиан вел нас узкими коридорами, где не было ковров, гербов и парадной гордости. Здесь замок был рабочим: камень, железные скобы, следы старой копоти на потолке, лестницы без украшений. Но даже здесь контуры чувствовались. По стенам время от времени пробегал серый свет. Когда он касался моей печати, кожу жгло.

На одном из поворотов нас встретили двое стражников.

Они подняли оружие, увидели Дамиана и растерялись.

— Милорд... нам приказано...

— Кем? — спросил Дамиан.

— Советом.

— Вы видите перед собой верховного дракона Грозового Клинка. Повторю вопрос. Кем вам приказано поднять оружие?

Старший стражник побледнел.

— Лордом Северианом. Он сказал, что приказ идет от старшей линии Рагнарисов.

— Старшая линия не защищала этот замок последние годы. Не держала северные перевалы. Не хоронила людей после прорывов. Не отвечала за стены, когда они падали. Если вы выбираете старую подпись вместо живой службы, скажите это честно.

Стражник опустил меч.

Второй последовал за ним.

— Простите, милорд.

— Не просите прощения. Идите в нижний лазарет. Помогайте Миретте. Если встретите людей Ильсана, передайте: доказательства в пути, Бастиан и Мириана взяты.

— Слушаюсь.

Мы пошли дальше.

Я посмотрела на Дамиана.

— Ты не наказал их.

— Они испугались.

— Многие испугались. Не все предали.

— Поэтому не наказал.

Простая логика. Чистая. Именно такая, какой не хватало всем этим родовым играм, где страх называли долгом, убийство — необходимостью, а удобную ложь — сохранением порядка.

У входа в галерею прежних невест действительно стояла печать.

Серая, сложная, из нескольких слоев. Она висела в воздухе перед дверью, как тонкая ледяная пластина, хотя льдом не была. В ее центре светился знак совета, а под ним — едва заметная линия отсечения.

— Если коснуться, сработает тревога, — сказал Дамиан.

Я подошла ближе.

Печать не была дверным замком в обычном смысле. Она не держала створки. Она держала признание: кто имеет право войти, а кто нет. Совет запретил проход людям Дамиана, но не подумал о тех, кого сам же положил в основание схемы.

О прежних невестах.

Я подняла руку.

— Майя, — предупреждающе сказал Дамиан.

— Я не буду ломать. Попробую спросить.

— У мертвых?

— У камня, который помнит, что с ними сделали.

Я коснулась не печати, а стены рядом с дверью.

Холод вошел под кожу мгновенно.

Галерея отозвалась не голосом, а болью множества оборванных решений. Женщины, которых вели в брак как в сделку. Женщины, которым говорили потерпеть месяц. Женщины, чьи имена потом хранили в закрытой комнате, чтобы никто не связал их смерти в одну линию.

И среди них Элира.

Не как живая душа. Нет. Ее не было. Зеркало Истока сказало правду: она ушла раньше, чем я пришла. Но тело, кровь и камень помнили последнюю несправедливость.

— Я не пришла забрать ваше место, — сказала я тихо. — Я пришла открыть дверь.

Печать дрогнула.

Серая пластина не разбилась. Она просто стала прозрачнее, будто внутри нее погасла часть чужой воли. Дамиан шагнул рядом и положил ладонь поверх моей, уже на саму дверь.

Его печать ответила моей.

Дверь открылась.

В галерее было темно, но не пусто. Витрины стояли вдоль стен, как и прежде, только теперь многие были раскрыты. Некоторые вещи валялись на полу: перчатка, сломанный гребень, письмо без конверта, тонкая цепочка. Севериан или его люди искали здесь не память. Инструменты.

В центре комнаты на полу сияла схема.

Не круг. Сплетение линий, уходящих к каждой витрине, к каждой вещи, к каждому имени. Все они сходились в одну точку, а от нее уходили дальше, к залу печати.

Тавия тихо прошептала:

— Они поставили их в цепь.

Да.

Вот настоящая цена брака.

Не один договор. Не одна Элира. Не одна я.

Система, которая годами училась превращать женскую смерть в магический ресурс. Каждую оборванную невесту делали аргументом: вот еще одна не выдержала, вот еще одна оказалась слабой, вот еще одна умерла до закрепления. А на самом деле их смерти становились ступенями к сегодняшнему дню.

— Если разорвать здесь, — сказал Дамиан, присев у схемы, — зал печати почувствует.

— Но цепь ослабнет?

— Да. И ударит по тому, кто стоит в центре.

— То есть по мне?

Он поднял взгляд.

— Я не сказал этого.

— Но подумал.

— Я подумал, как принять удар на себя.

— А если контур идет через мое признание как невесты, он может тебя не принять.

— Тогда я найду другой способ.

— Дамиан.

Он встал.

В темной галерее между нами было не больше шага, но казалось, что этот шаг вмещает все: смерть Элиры, мое чужое имя, поцелуй перед бурей, его молчание после суда, полет через контур, который пытался нас выбросить.

— Я не отдам тебя замку, — сказал он. — Даже своему.

— А я не прошу.

— Просишь. Каждый раз, когда говоришь «это логично».

Я замолчала.

Потому что он был прав.

Иногда я пряталась за логику так же, как он за долг. Мне было проще сказать, что я нужна для схемы, чем признать: я не знаю, как быть живой, если моя жизнь снова стала ценой для чужого спасения.

— Я не хочу умирать, — сказала я.

Слова вышли тихо, но после них внутри будто что-то встало на место.

Тавия отвернулась. Не из равнодушия. Чтобы дать мне достоинство.

Дамиан медленно выдохнул.

— Вот это и есть первое условие любого плана.

— Но я и не хочу, чтобы из-за меня замок разорвало изнутри.

— Не из-за тебя. Из-за них.

— Тогда нам нужен способ, при котором я не жертва, а участник.

Он посмотрел на схему.

— Участник не стоит в центре удара. Участник меняет направление.

— Я слышу камень. Ты держишь печать. Значит, я нахожу, где цепь прикреплена к прежним смертям, а ты закрываешь связь с залом, когда я назову точки. Не ломаешь все. Закрываешь по одной.

— Если ошибешься?

— Тогда ты меня вытащишь.

— Это не план. Это вера.

— Нет. Вера была бы сказать, что все получится. Я говорю, где именно может не получиться.

Он смотрел на меня еще несколько секунд.

Потом кивнул.

— Тавия, к двери. Если кто-то войдет, кричишь и уходишь в коридор. Не геройствуешь.

— Слушаюсь, милорд.

— Майя, ты говоришь мне каждую точку. Если почувствуешь, что теряешь сознание, говоришь.