Я открыла блокнот, стащила с отцовского стола карандаш и принялась за работу.

В творческом поиске прошло, наверное, не меньше пары часов, когда папа закончил чертить и в раздражении отвернутся от кульмана. Я вынырнула из своих расчётов и схем, оглянулась. Вроде бы задуманное он воплотил, но результатом был недоволен.

— Не получается? — спросила с глубоким сочувствием.

— Получается, но это словно за очень большие деньги скрестить ужа и ежа, — бросил папа, убирая чертёжные инструменты в специальный ящик. — Или всё же идти на поклон к немцам и покупать их турбины, что совсем уже разорение. Ты почему не спишь, Оль? Завтра же в школу.

— Не спится, — я пожала плечами. — Пап, расскажи, пожалуйста, про Бёдмора.

Он повёл выразительно седой бровью. Снял с чайника толстый чехол в виде кошки (его когда-то мама сшила своими руками, и тепло это забавная штука хранила чуть ли не вечность), разлил по чашкам травяной сбор. В мою щедрой рукой бухнул три ложки мёда. Всё и правда так плохо?

— Почему спрашиваешь? — поинтересовался княжич Борис из Белой ветви, пододвигая к краю стола ароматный напиток.

Я послушно взяла в ладони горячую чашку. Пригубила, раздумывая, как лучше ответить, чтобы не было лжи.

— Очень трудно найти о нём информацию, — сказала тихо. — Пишут о вполне конкретных героических подвигах во время войны, и тут же — о каких-то абстрактных злодеяниях после.

— Ты понимаешь, что когда Буривой творил те самые «злодеяния», меня в Крае Холодных озёр уже не было? Всё, что слышал потом, было в основном со слов твоей матери. Которая и сама подробности не больно-то знает.

Когда последний из Яричей пошёл вразнос, мама моя, его единственный подтверждённый отпрыск, была малолетним ребёнком, сберегаемым где-то в недрах Чёрного камня.

— Расскажи, каким он был раньше? Твоё личное впечатление. До всего, что случилось после.

— Дерзким. Это слово первым приходит на ум. Бёдмод был дерзким. Ярким. Буквально шалеющим от собственной лихости.

— Бёдмод?

— В Лицее мы его так называли. Бывшая Великая княгиня, Ингихильд, была родом с северной Данмёрк, и прозвище воспитаннику дала по обычаям тех, кто бороздит Море Мрака. Помню: мелкий Буривой выкинет что-то опять в своём духе, а она посадит его перед собой, и давай выговаривать, что придурок впустую растрачивает потенциал. Что он пока — лишь ожидание силы, и не есть ещё сила. С наречия свеев так оно примерно и переводится: «бёд» означает «обещанная», «мод» — «сила».

— И скандинавское «мод» потом превратилось в славянское «мор»?

— Верно. Под Опрокинутым небом к нему новое прозвище прилепилось. Многие из нас тогда стали «смертью», но Буривой и здесь выделялся. Знаешь, он ведь гением был. И я не про колдовство сейчас говорю и проклятия всякие, а про чутьё. Нащупать слабую точку, ударить в неё безошибочно, подобрать к каждой новой задаче свой метод и своё оружие. А ещё он не боялся — вообще ничего. Запретные техники, договора с той стороной, ритуалы сомнительные, да с такой побочкой, что от них даже служители тёмных культов шарахаются. Присказка про «Обещанную смерть» к его имени отнюдь не на пустом месте прилипла. Молва людская такими прозваниями не разбрасывается. И знаешь…

— Да?

— Я вот вообще не удивлён, что после войны Буривой сошёл с рельсов. Он ведь всё на себя принимал, понимаешь? Всё, что Владивод, как наследник и хранитель предела себе позволить не мог, выполнял за него побратим. Заклинания, что дают шанс добиться невиданного, но взамен отнимающие медленно разум, соглашения со всяческой нечистью, договоры безумные, немыслимые. Твоя мать так на свет ведь и появилась. В разгар войны, когда ничего не ещё не было ясно, Владивод и Буривой вместе пришли к Чёрному камню. Нужны были знания, как обрушить легендарные границы Бореи. Твари пещерные в ответ выкатили цену, за которую в других обстоятельствах их всем кублом бы и казнили. Обстоятельства, однако ж, были именно те. Владивод, естественно, своего первенца и наследника княжества подарить людоедам не мог. Ему б и не позволил никто — да я первый при таком повороте и взбунтовался бы! При всём уважении к родичам твоей матушки — совершенно, между прочим, глубоком и искреннем — к власти их допускать было нельзя. Потому, когда время пришло ломать солнечные границы, договор с Чёрным камнем подписал Буривой. Он много чего тогда подписывал, зная, что платить придётся — потом.

— И в какой-то момент это «потом» наступило, — тихо сказала я.

— Не могло не наступить. Рано или поздно время расплаты приходит, — отец залпом допил свой чай и поднялся на ноги. Напряглись мощные плечи, блеснула сединой перехваченная серебряной заколкой грива. — Ступай-ка ты к себе, Ольха моя. И пусть эта история тебе будет уроком.

— Да, папа, — я поднялась на ноги, чувствуя, что после выпитых трав глаза буквально слипаются. Покорно закрыла блокнот. — Спокойной ночи.

— Спи, ребёнок. И прошлое пусть тоже спит. Не тревожь его без достойной причины.

Я бы с радостью, папа. Я — с радостью.

Только, видимо, уже не получится.

На следующий день очевидным стало: спать по ночам всё-таки нужно. Если отработать утренние занятия и тренировку я ещё как-то сумела, то к обеду уже откровенно клевала носом.

— Посторонитесь!

Мимо, едва не задев плечом, пронёсся взмыленный княжич Пламенный. На пятки ему наступал Искрен из Илмари, за которым бежала решительная девушка с толстой, золотисто-рыжей косой: Новица Ребо. Ничего себе! Со стороны можно было даже решить, что съедаемый родовой неприязнью Сиянович пытался сбросить кровного врага с лестницы. Но вряд ли: я, честно говоря, вообще сомневалась, заметил ли Светозар, кто там проход ему загораживает. Слишком уж торопился.

— Что у них на сей раз стряслось? Контрольные, пересдачи, пожар?

Сверху, со стороны тренировочных залов, что-то грохнуло, и стены вокруг содрогнулись. От свисающей с потолка люстры поднялось облако пыли. Это что, настоящий взрыв был? Откуда?

— Опять ближники Пламенного что-то несусветное выкинули, — флегматично заметил шагающий рядом Мишка. — И ведь сколько на них дополнительных тренировок навалили, а никак не иссякнет фонтан неуёмной энергии. Правильно говорят, что боевики-недоучки — это стихийное бедствие. Чистая правда!

Я на философскую сентенцию, достойную умудрённого сединами деда, только фыркнула.

Поднимаясь вместе со своей группой по центральной лестнице, мазнула рассеянным взглядом по висящему на почётном месте ростовому портрету. Замедлила шаг. Посмотрела.

На нас устало и чуть снисходительно взирала высокая женщина. Тёмно-рыжие локоны её подняты были в строгой причёске, по-девичьи тонкая талия стянута жёстким корсетом, юбка спадала на пол идеальными складками. В зелёных глазах раздражение мешалось с искрами затаённого смеха.

— Нет, мой Бёдмод! Сила, может, и обещана когда-нибудь в будущем — а вот наказание ожидает вас прямо сейчас! Ну почему именно самые умные творят всегда самые невероятные глупости⁈

Вьюн, стоявший привычно плечом к плечу, дёрнулся было что-то сказать. Но я, отвешивая глубокий поклон, шагнул немного вперёд, и как мог неприметно оттёр брата за спину. Нет уж. Кто неумную затею придумал, тому за неё отвечать.

— Как прикажет ваше величество!

Ингихильд улыбнулась своей сдержанной, чуть ироничной улыбкой. Постановила розог всыпать обоим. Поровну.

— Ольга? Эй, Белова! Ты что там, заснула?

Голос Димки звучал недовольно и немного тревожно. Я вздрогнула, с трудом отводя взгляд от зелёных глаз изображённой на картине Великой княгини.

— Улыбка Джоконды.

— Что?

— Портрет, говорю, интересный. Художник не просто написал рыжеволосую красавицу в бархате и жемчугах: что-то есть в ней такое… Как в улыбке Моны Лизы, правда?

А может, я просто вижу фамильное сходство с директрисой Дагмар и потому выдумываю себе всякие ужасы?