— Ты, конечно, очень меня успокоила!
— Говорю как есть, — пожала плечами. — Шрамы ничем не помогут. А вот слава о злой и ядовитой силе, что весь род обидчиков вытравит на корню, может быть кстати. Здесь главное — отпугнуть тех, кого отпугивать нужно. А кого не нужно — не отпугнуть.
— Не трави душу!
— У Лидии не худшая ситуация, на самом-то деле, — вдруг вмешался в ставший совсем не детским разговор Мишка. И в упор посмотрел на меня. Пристально и пытливо.
То есть, никакой не Мишка, а Михаил. Хозяин Медного утёса. Наследник древних торговых путей и древних же шахт — а также магии, артефактов и знаний. Тут надо ступать осторожней…
— Моя мать обсуждала твою кандидатуру в качестве возможного мужа, — с предельной откровенностью встретила я взгляд малахитово-зелёных очей. — Она отвергла эту идею. Белая ветвь не вытянет сейчас вражду с ветвью Тумана. Ищи влиятельный род, который сможет с твоими кровниками говорить с позиции силы.
Одноклассник пригорюнился, из владыки и наследника снова превращаясь в кислого Мишку:
— Я пытался наладить контакт с Зориславой, — уныло признал он. — Что-то как-то пока что не очень.
Дима слушал нас с видом всё более ошалевшим. Во всем облике его крупными буквами было написано недоумение честного советского пионера, который последние несколько лет не менее честно провёл в отшельничьем ските:
— Вы вот это серьёзно сейчас?
Ах! Мой любимый вопрос!
— Тебя, к слову, всё, что сказано было для Лиды, касается тоже, — обрадовала я бедолагу. — Если в роду очень нужен ценный наследник — значит, нужен. Получить чистую и сильную кровь можно и от мужчины.
На лице у нашего революционера появилось совершенно неописуемое выражение: смесь отвращения, ужаса и — невольного, какого-то болезненного интереса.
— Слушай, — тихо спросил он, — тебе такое и правда… нормально?
— Нет, — пришлось суховато признать. — Разумеется, ничего «нормального» я в местных порядках не вижу.
— Но спокойно всё принимаешь?
Разумеется, нет. И, хоть я и не готова была признать это вслух, растерянность и возмущение Димы бальзамом ложились на сердце. Какое всё-таки облегчение: не одна я пребываю от людоедских обычаев в шоке! Реакция родителей чуть было не заставила усомниться в собственных суждениях — но нет. Это не Оля Белова — наивная дурочка. Это мир вокруг такой. Дивный.
— Понимать — не значит принять. Оно, так-то по-человечески даже логично: желать, чтоб по жизни с тобой шла рука об руку любимая женщина, но детей при этом всё равно хотеть от той, что сильнее, — тут я вспомнила о хитроумном господине Сакар и добавила: — Ну, или наоборот, так тоже бывает. Однако при всём понимании: дозволять подобное в отношении себя никому не советую. И, принципиальный наш, ты учти: статус младшего мужа или наложника в вятшем семействе — оно, конечно, и защита, и деньги, и положение в обществе. Но всегда остаётся опасность быть сваренным в супе.
— Что?
Я поморщилась:
— С моральным кодексом строителя коммунизма местные нравы сочетаются плохо, знаю. Но жить нам предстоит в реальном мире, а не в собственных фантазиях о том, как должно быть. Ты, Дим, вместо рассуждений о социальной справедливости и борьбе классов, лучше книжки в юридическом разделе библиотеки почитай. И подумай.
Он, конечно же, огрызался, шипел, но книжки при этом читал. И семейный кодекс у него в руках видела, и разбор судебных прецедентов, включавший в том числе гастрономические жемчужины вроде «Дела о наложнице рода Сакар». Что уж там наш борец за идею для себя по итогам изысканий решил — тут я даже гадать не бралась. Но он определённо меньше стал открывать рот и больше слушать.
Вовремя: с учёбой наставники навалились так, что возможности отвлекаться на посторонние предметы вообще не осталось. С раннего утра потоком шли одна за другой тренировки, семинары и практикумы, практикумы, практикумы. Дни заполнены были занятиями, вечера — зубрёжкой нескончаемых домашних заданий. Словари и грамматические сборники, бестиарии и травники, атласы и путевые заметки. Какая-то совершенно бесконечная таблица минералов, материалов и сплавов. Вот зачем всё это непременно учить наизусть, да ещё вместе со свойствами и способами применения в артефакторике?
Порой, закрывая вечерами глаза, мне казалось: больше не выдержу. Вот не встану завтра, и пусть вызывают врача, пусть везут меня в клинику неврозов и вообще в сумасшедший дом, куда угодно, только б чуть выдохнуть!
Но наверное, случившаяся после обретения силы «перестройка организма» включала в себя не только смену зубов. Потому что, как это ни удивительно, я — высыпалась. Поднималась без будильника в жуткую рань, обнаруживала с удивлением, что вновь полна сила, а настроение и нервы-то, оказывается, в полном порядке!
Я вскакивала с постели с желанием выткать что-нибудь этакое или потанцевать. Прибирала со стола схемы вышивок и брошенные накануне учебники. Раз за разом оказывалось, что у меня найдётся возможность посидеть ещё часик за прялкой, или, может быть, вышивальным станком. Погулять с галчатами, уточнить у папы неясный вопрос и, даже, если совсем повезёт, почитать вместо толстых справочников художественную, совершенно неучебную и неволшебную книжку.
Ну, как не волшебную… Смотря что считать волшебством! С заветной книгой всё получилось, точно в преданьях про чудо-цветок, что исполняет самые тайные, самые негаданные наши желания.
Я, когда впервые попала в Край Холодных озёр, ещё поражалась: как вышло, что здесь на русском языке говорят? Вполне узнаваемом, в общем-то, современном и литературном? Использовался немного другой диалект, устаревшие выражения чаще встречались, в написании и произношении при желании различия можно было найти. Но по большому счёту этим было легко пренебречь. Подумаешь, ещё один северный говор, «ло́дья» вместо «ладья́» — да в той же Вологде «цокали» и «окали» гораздо отчётливей!
Я, как оказалось, с рождения слышала в своём доме эту певучую речь, перестраиваться вообще не пришлось, но вот некоторое недоуменье осталось. Другой всё-таки мир, с другой историей и другими законами физики, а язык почти что неотличим. Как такое возможно?
А потом я заглянула за каким-то пособием в «верхнюю» библиотеку Лицея, и, кажется, поняла. Потому что на первом же стеллаже у самого входа обнаружилась хрестоматия за авторством некого Пушкина, Александра Сергеевича. Рядом выстроилось его же собрание сочинений — совершенно обычное, но с одним существенным довольно отличием: было оно раза в три объёмней и включало множество новых, совершенно незнакомых в прежнем мире произведений.
Я надолго у той полки застряла, позабыв обо всём. Брала в руки книгу за книгой, листала, мучила память в попытке сравнений. Ну, допустим, второй том «Евгения Онегина» не впечатлил. Я и первый-то не особенно поняла: в чём там дело было, зачем дурацкая эта дуэль, что вообще Татьяна нашла в невнятном Онегине? Новые повести Белкина показались уже интересней, но главное сокровище открылось в самом конце. С трудом верится, но на полках обнаружилось целых шесть — шесть! — не встречавшихся мне ранее дивных сказок.
Ладно, одна из них с какой-то радости оказалась «Коньком-Горбунком». Баюн-путешественник, что принёс эти тексты «из дальних странствий», просто перепутал авторов, с кем не бывает. Но осталось ведь ещё пять абсолютно, восхитительно незнакомых сказаний! Которые может быть — может! — вышли из-под пера поэта, что в любом из миров оставался для меня самым любимым и лучшим.
Это было, точно невозможный сбывшийся сон. Я шла по коридорам, прижимая книгу к груди, и боялась, что воспарю сейчас под потолок от чистейшего, плещущего брызгами силы восторга. После звонка ёрзала на сиденье поистине бесконечную пару минуту. Не выдержав пытки, устроила заветный томик на коленях под партой и читать его начала прямо во время урока.
Евгения в тот день сама себя превзошла. Рассказывала о существах, что использовали тело и разум человека не только для пищи, но и как часть своего жизненного цикла. Личинку там в энергетические слои подсадить, в чрево женщины чудовищное семя вживить, просто обратить жертву в новое существо, как делали, например, волколаки. Вариантов было много, варианты были один другого кошмарней, и при иных обстоятельствах меня б от ужаса и отвращения просто трясло. Сейчас информация откладывалась в памяти почти равнодушно, а все мысли и чувства были заняты тем, чтоб перевернуть незаметно страницу.
