— Нечего чинить, милорд! — кричу я. — Вы… Вы украли моё детство! Зачем вы это сделали? Зачем лишили меня воспоминаний?

Рыдание оплакивает мой последний вопрос:

— Вы так сильно меня ненавидите, Дориан?

Едва заметный спазм искажает его челюсть, однако его холод остаётся непоколебимым.

— Я даровал тебе искупление, — уклончиво отвечает он с надменностью. — То, которое никогда не было даровано мне.

Тронутая страданием его возлюбленного, луна внезапно заливает его грудь своими опаловыми слезами. Опустошённая, я с ужасом созерцаю жестокие следы, оставленные герцогом Девелтоном.

Уловив моё внимание, отвлёкшееся на его замученную кожу, он нервно ёрзает под моим лезвием и скрывает своё смятение за угрозой:

— Я запрещаю тебе смотреть! — рычит он.

— Для этого уже слишком поздно, милорд. Неужели ваши многочисленные любовники никогда не имели чести видеть вас полностью обнажённым? — злобно насмехаюсь я.

Он застывает, издаёт звук, сочащийся свирепой иронией:

— Их всегда интересовало только то, что находится внизу, Эмилия. Как ты скоро сама узнаешь.

Я уклоняюсь от нетерпеливых пульсаций моей женственности, чтобы ответить ему с нежностью:

— Однако самое важное всегда было заточено под вашими драгоценными рубашками.

Его надменность усмехается.

— Как ты думаешь, почему я позаботился скрыть это от остального мира?

Тогда я слегка наклоняюсь к нему, моя рука касается пергамента его кожи.

Ободрённая полумраком, я отдаюсь в пучину его зрачков, расширенных от этого страха, который он пытается обмануть.

— Но я не «остальной мир», Дориан, — шепчу я. — Я — ваше всё.

Он наклоняет голову набок, враждебность в его голосе уступает место неведомой эмоции, в то время как его правая рука с обожанием ласкает мою щёку.

— Да, это так, — смягчается он. — Ты всегда ею была и будешь вечно.

Я закрываю глаза, наслаждаясь нежностью этого мгновения, но уже его ладонь отстраняется от моего лица, чтобы взять и положить мою левую руку на его торс.

Его губы растягиваются в дикой улыбке, но доверие, которое я в ней вижу, делает её для меня такой же знакомой, как и эта кожа, которую я собираюсь открыть. И сделать своей.

Наши сплетённые пальцы дрожащим маршрутом наносят на карту его прошлое. Наш союз ласкает путь его шрамов, взбирается на рельеф его ожогов, погружается в озеро его порезов. Истерзанная этим путешествием в самое сердце его ада, грудь Дориана вздымается волнами боли по мере того, как мы вместе продвигаемся по его воспоминаниям. Однако он позволяет нам продолжать, сам направляя переход через его мучения.

Одинокая капля скатывается с холма моих щёк, чтобы утопить этот атлас боли.

Мне больно, так больно.

В одно мгновение разбитого сердца мы оба снова оказываемся запертыми в той клетке. Моё дыхание гаснет, как те красные свечи, оставляя наши души гнить в её ночи вечных зверств.

Моё тело истерзано, словно рашпиль скребёт плоть моей ненависти, оставляя лишь скелет нежности.

Моя родственная душа, моя жизнь, моя смерть.

Как он мог наложить свои нечестивые руки на тебя, когда твоя кожа взывает только к обожанию? Я проглатываю рыдания, уважая эту гордость, которая отвергнет мою боль. Как и мою благодарность, которая охотно содрала бы мою кожу, чтобы облегчить его страдание.

Ибо если я не боюсь прикосновений, если я больше не чувствую грязных рук лорда Крогана на себе, несмотря на вернувшиеся воспоминания, то только потому, что руки Дориана не переставали исцелять меня. Все эти объятия, эти прикосновения, эти поцелуи имели целью лишь исцелить маленькую девочку во мне.

Ты ошибаешься, Сара, он не твой демон.

Ты был прав, папа, он — мой ангел.

Его травма должна была быть моей, сегодня вечером я делаю её нашей. Этой ночью настала очередь женщины исцелять мужчину.

Мало-помалу его мышцы расслабляются от наших ласк, успокаиваются, в то время как мои сводит судорогами убийственных порывов по направлению к нашему мучителю. Часть меня умирает от желания найти его в другом мире, чтобы снова перерезать ему горло. Снова и снова.

Неверно истолковывая разрушительную тетанию моих пальцев, его надменные глаза встречаются с моими. Его рот испускает цинизм, который я мечтаю впитать в свои губы.

— В чём дело, min sommerfugl? Ты так разочарована, узнав, что я несовершенен? Неужели ты думаешь, что это тело могло бы вдохновить Оскара Уайльда, если бы он его увидел?

Он отворачивается, раздражённый.

— Нет, конечно. Ни один портрет в мире не сможет приукрасить его уродство.

Моя рука покидает его торс и поворачивает его воинственное лицо ко мне.

— Напротив, Дориан, — успокаиваю я его. — Ни один портрет в мире не сможет обезобразить его красоту. Когда я смотрю на вас, я вожделею не тело и не лицо. Я вожделею вашу душу. Вы правы, я узнала её в ту же секунду, как встретила. И какой бы презренной и жестокой она ни была, она — другая половина моей.

Мой указательный палец бороздит шрам в форме круга, выжженный калёным железом на его каменном сердце, растрескавшемся от нашей привязанности.

— Совершенство — всего лишь мёртвое слово, Дориан. Это то, как мы произносим его вместе, делает его живым.

Хаотичный натиск диких мыслей покрывает его испуганные зрачки. Я наклоняюсь к его лицу, моё лезвие теперь отведено от его трахеи, и собираю их своими поцелуями.

Его вздохи удовольствия щекочут мою шею, его отвердевший член раздражает мой низ живота, стремясь освободиться от простыней, чтобы соединиться с атласом моей женственности. С голодным рычанием он покусывает мочку моего уха и шепчет мне голосом, охрипшим от желания:

— Наши одинокие души хрупки, Эмилия.

— Тогда позвольте им стать сильными, — задыхаюсь я у его холодной щеки. — Позвольте вашей соединиться с моей.

— Я не могу этого сделать, min sommerfugl.

— Почему?

Его лоб прижимается к моему.

— Потому что её исчезновение уничтожит твою. Я не могу соединить наши души, Эмилия. Зато я могу слить наши тела.

Я открываю рот, чтобы перебить его и провозгласить нашу цель, но его руки не дают мне времени.

Внезапно его властное тело опрокидывает меня на спину, свергая меня, привилегированного подданного его тирании. Теперь полностью обнажённая для моей похоти, его божественная оболочка покрывает мою адским жаром, облегая мои формы с трогательным совершенством.

Неужели судьба была столь жестока, чтобы создать их столь дополняющими друг друга?

— Я же сказал тебе, Эмилия, моя фантазия предпочитает быть сверху.

Его правая рука без уступок захватывает мой танто, в то время как левая крепко сжимает мои запястья над головой.

— Ты знала о рисках, проникая в логово Дьявола, min sommerfugl, — укоряет он меня своим голосом убийцы.

Моё лезвие, снова ставшее его, касается моих безмятежных черт. Он не причинит мне вреда. Он не прольёт мою кровь, я знаю. Он прольёт лишь ту, что гноит нашу общую плоть, уставшую бороться с этим нездоровым желанием.

Его голодный язык лижет мою трахею, его зубы кусают мою шею, его рот завладевает моей кожей, чтобы отведать вкус своей будущей трапезы.

Запыхавшись, я откидываю голову назад, сражённая яростью его поцелуев.

— Что же я с тобой сделаю?

Мои затуманенные глаза встречают два его провокационных костра, которые воспламеняют все мои чувства. Сквозь их тлеющие угли желания я вижу, как зверь и человек спорят за моё тело, обсуждая мою покорность или моё удовольствие.

Один требует моей боли, другой — моего облегчения.

Наконец, после ожесточённой борьбы, клетка захлопывается за животным, порождая тень разочарования в моём животе, раздираемом жестоким пылом.

Властелин всех моих пороков, улыбка Дьявола становится порочной, по мере того как моё лезвие чувственно скользит по тонкой ткани моей ночной рубашки. Моё сбивчивое дыхание подстраивается под траекторию танто, который продолжает спускаться всё ниже.

Всё ниже.