Лоб моей горничной хмурится от непонимания.

— О чём вы говорите, мадемуазель? Вы меня так напугали! Я слышала, как вы кричали, и...

— О Дориане! — быстро перебиваю я её. — О моих родителях. О Лукасе. Он не убивал их!

Рой смутных чувств собирает мёд в её взгляде. Все, кроме одного.

И внезапно предательство вонзается в мою грудь, изливая мою желчь на ту, кого я с детства считала заслуживающей доверия.

— Ты знала! Почему? Почему ты ничего мне не сказала, Сара? А я-то считала тебя своей подругой...

Её руки, огорчённые моим отвращением, мечутся перед ней:

— О нет, мадемуазель, прошу вас. Я... Я была вынуждена! Мы все были вынуждены.

Мои пальцы вцепляются в простыни, измятые этой случайной нескромностью.

— Мы? Ты хочешь сказать...

Она энергично кивает.

— Прислуга. Мы все знаем о том, что с вами случилось, мадемуазель. Нам было приказано ничего вам не говорить. Никогда не отвращать вас от вашей мести. А только удваивать её.

— Но я... Я не понимаю! Зачем ему было нужно, чтобы я дошла до желания его убить?

Сара покусывает губы, колеблясь:

— Я не могу открыть вам больше, мадемуазель. Однако я умею слушать. Если вы ещё позволите мне.

Я вздыхаю, сокрушённая тем, что не могу узнать больше. Но если хозяин этих мест не убийца моей семьи, то иногда он становится палачом той, кто дал мне приют. Поэтому я проглатываю свой бесполезный гнев и лихорадочным тоном отдаю ей эти воспоминания.

Мне потребовалось девять лет, чтобы обрести их. И мне потребуется целая жизнь, чтобы принять их. Сделать их своими.

— Некоторые образы и ощущения начинают исчезать, тем не менее, я помню, как это было странно. Я находилась одновременно в своём детском теле, но с разумом молодой женщины. Я видела, я чувствовала всё, что происходило вокруг меня. Всё, что происходило во мне. Я была... Я была в ужасе! Одна в этой клетке, в его власти. Беспомощная, такая слабая. Он трогал меня, любил меня... а я ненавидела его так же сильно, как и обожала.

Внезапно мои слёзы смешиваются с чернилами Дориана, чтобы образовать единую букву.

Ту, что его жестокость выгравировала на наших телах и израненных душах.

Д.

Герцог Девелтон.

Мои эмоции, пережитые в прошлом году в его особняке, возвращаются ко мне в памяти.

Тени, кровь, одиночество.

Этот необъяснимый, густой и липкий ужас, сжимающий моё дыхание. Бабочка забыла, агнец помнил. Как животное, сбежавшее с бойни, которое снова поймали.

«Моя клетка».

Нет, милорд.

Наша.

Ярость пульсирует в пустом животе маленькой девочки, копошится в желудке женщины, полном горечи. Мой охрипший голос бушует против моей несправедливости, сокрушает приличия, обрушивает молнии моей ярости.

Мои рыдания — это потоки, а мои слова — удары грома.

— Как можно испытывать такое к чудовищу, Сара? К человеку, который мучает тебя и оставляет полуживой? Который заставляет даже жалеть, что ты не умерла? К безумцу, который говорит тебе, что ты красива, и оставляет тебя агонизировать в собственной моче и дерьме? Как я вообще могла испытывать это к нему? Как я могла... Я... Я...

Успокаивающая рука моей подруги мягко ложится на мою, даруя мне силу, когда я сейчас лишь само оставление. Её нежная улыбка усмиряет вулкан в моих венах.

— Дьявол иногда умеет притворяться любовью, чтобы заманить вас в свой Ад. Вы были всего лишь ребёнком, мадемуазель. Просто маленькой девочкой, обожавшей взрослого, коварного и манипулятивного. Педофила, который пользовался этим доверием, чтобы причинить вам боль. Как он...

Её обвинение немедленно заставляет меня вынырнуть из моих кошмарных глубин:

— Нет! — восклицаю я. — Дориан не таков. Он никогда не причинял мне боли.

— Однако это я вытирала ваши слёзы, когда он читал вам нотации. Когда он бросал вас зимой в лабиринте. Или когда он свернул шею Канину.

Я отпускаю её руку, возмущённая её словами, — она, которая ещё в прошлом году защищала доброту своего хозяина. Затем мне приходит на ум его убийственный взгляд, когда он посылал за врачом для Йоханны. Его враждебность к нему так же нова, как и моя жажда защищать его. Я внезапно стала адвокатом Дьявола, которого, как я думала, приговорю к своей ненависти.

При этой мысли дерзкое благополучие внезапно становится переводчиком моей страстной защиты.

— Он не имеет к нему никакого отношения, я в этом убеждена. Я видела, как он убил моих тюремщиков, прежде чем они прикончили меня. Он спас меня, Сара. Возможно, он не такой совершенный, как тебе хотелось бы, но он достаточно совершенен для меня.

Её губы дрожат от злобы.

— А для Йоханны он был достаточно совершенен?

Я вздрагиваю от необычной резкости её голоса. Я не думала, что две женщины так близки...

— Её он тоже спас, — рявкаю я.

— Потому что вы его попросили! Иначе он бы не...

Она внезапно замолкает, её статус служанки наконец осознаёт, что она превысила ту свободу слова, которую предоставила наша дружба.

На мгновение она отводит взгляд, прежде чем продолжить менее агрессивным тоном.

— Граф — змей, мадемуазель. Дракон, который заберёт вашу душу и утащит её с собой в Ад.

— Он не может забрать то, что я сама ему отдала.

— Не говорите так, мадемуазель! Этот демон украл её у вас.

— Нет!

— Почему вы так защищаете его, мадемуазель? Почему?

Эта адская связь кричит о моём жгучем обладании. Эта очевидность, эта вспышка уверенности, которая только росла, чтобы взорваться на небе нашего общего прошлого:

— Потому что этот демон — мой! Будь он зверем и человеком, хаосом и разрушением, он — мой!

Ужас рисуется на её бледном лице.

— Я не понимаю, мадемуазель, — заикается она.

Я смягчаюсь и ласково улыбаюсь ей.

— Потому что привязанность — это не наука, которую можно понять. Разве что препарировать наши сердца скальпелем судьбы. Его душа — моё зеркало, Сара. Отражение моего ада, сияние моего рая. И если оно разобьётся, его осколки изувечат нашу общую плоть. Потому что мы образуем единый образ, единый портрет. Портрет нашей вечности.

— Я знаю, — шепчет она. — В детстве, сколько бы я вас ни удерживала, вы всегда находили дорогу, которая вела вас в его объятия. Вечер за вечером. Словно ваша невинность могла обнимать только его жестокость.

Я хмурюсь.

— Я этого не помню. Как...

Она отступает, испуганная. Моя рука хватает её за запястье, жадное до правды. Сегодня вечером она тоже моя.

И я никому не позволю отнять её у меня.

— Скажи мне, Сара. Говори, я тебя прошу.

— Нет, мадемуазель. Умоляю вас, я не могу...

Я сильно трясу её, притягивая к себе её испуганные черты, когда она пытается уклониться от моих вопросов.

— Я приказываю тебе, говори!

— Н... нет.

— ГОВОРИ!

Мой прорычавший приказ останавливает её попытку бегства. Она снова кусает губы, избегая встречаться с моим яростным взглядом.

Затем, трепеща от вины, она выдаёт мне их вину:

— Вам часто снились кошмары, мадемуазель. Каждую ночь вы кричали и причиняли себе боль. Вы рыдали по родителям, оплакивали брата. Вы говорили, что агнец убил пастыря, вы несли бессвязные речи. Я не понимала, но милорд, казалось, знал ваше мучение. Каждый вечер он брал вас на руки, пел вам свою колыбельную и укладывал обратно в постель. Но ничто, казалось, не могло вас успокоить, и вот однажды вечером...

Она тяжело сглатывает.

— Он велел мне подсыпать яд в ваш ночной чай. Лекарство, призванное облегчить ваши страдания. Боже, прости меня, я сделала это! Каждый вечер с ваших десяти лет... простите меня, мадемуазель, умоляю вас, простите меня! Несколько месяцев назад он пришёл ко мне и приказал прекратить давать вам его. Он сказал, что вы наконец готовы...

— Он забрал мои воспоминания, — выдыхаю я.

Она кивает, опустив глаза на свой фартук.

— Да. Мне жаль... У меня не было выбора! Он не оставил мне ни одного. Как и вам. Я повторяю вам, мадемуазель, этот человек — демон.