«Никакая эмоция не должна становиться хозяином твоих поступков».

И ни один мужчина не должен становиться хозяином моих решений.

Когда моя причёска наконец готова, я выпрямляюсь перед этой молодой женщиной, полной решимости не приносить свою месть в жертву на алтаре низменных чувств. Какой бы ни была природа моих кошмаров, сегодня вечером бабочка больше не найдёт убежища у змея.

Если только это не будет сделано с намерением содрать кожу с его тела.

Моё решение с горьким привкусом предательства, я бросаю последний торжествующий взгляд на свою карикатуру.

Однако улыбка, застывшая на её горьких губах, не достигает её глаз, затуманенных её ложью.



Приподняв подол своей жёлтой тафтяной юбки, я спускаюсь по ступеням, за мной следом идёт горничная. Даже если я направляюсь в новую скорбящую семью, моя печаль за других ограничивается моим сознанием, а не моим туалетом.

С тех пор как начался мой последний урок, я занялась расследованием исчезновения Теодоры Питтон. Благодаря поддержке Леноры я раздобыла список других невинных девушек, павших жертвой забот своей подпольной акушерки.

Допрос их близких, а также их любовников не оставляет больше места для сомнений. Мой учитель хотел, чтобы я преподнесла ему свою собственную жертву — несомненно, он не будет разочарован моей находкой. Как и я — возможностью прикончить эту женщину. Мои угрызения совести по поводу её убийства, должно быть, утонули в слезах матерей и печали отцов.

При этой мысли мои пальцы сжимаются на перилах лестницы, словно это рукоять моего лезвия. О да, она умрёт. В этом я даю себе кровавую клятву.

Направляясь к входной двери, моя рука юной хищницы ложится на мою безумную грудь. Неужели это нетерпение заставляет моё сердце биться так восхитительно? Неужели это чувствует Дориан? Боже мой, как же хорошо иногда быть дьяволом.

Отвлечённая своей чёрной мессой, я внезапно сталкиваюсь с твёрдой грудью, чьи руки своей уверенной хваткой предотвращают моё падение.

— О, простите, мадемуазель. Вы не ушиблись, надеюсь?

Вибрация голоса с заатлантическим акцентом заставляет меня тотчас поднять голову на незнакомца, чьё сияющее обаяние умирает на моём онемевшем рту.

Светлые волосы, аккуратно зачёсанные назад, радужки цвета чистейших изумрудов, борода и усы аккуратно подстрижены, обрамляя тонкий и смеющийся рот.

Его мужественная челюсть углубляется ямочкой веселья перед моим молчанием. В отличие от моего опекуна, где холод и хаос соединились, чтобы породить сверхъестественную красоту, этот мужчина — лишь тепло и грубая гармония. Будь то в его глазах, зажжённых соблазнительным пламенем, или на его коже, загоревшей под американским солнцем, всё в нём дышит уверенностью и безопасностью.

Сбитая с толку его великолепной мужской красотой, я заикаюсь, давая жалкий ответ.

— Нет, это мне следует извиниться, месье. Я… Я не смотрела, куда шла.

Он принимает заигрывающий вид.

— Разве все лучшие места на свете не находятся именно так?

— Да, наверное, месье…

— Майерс. Тобиас Майерс. Но вы можете называть меня Тоби.

— Это американский способ заводить друзей?

— Это сработало, мадемуазель…?

— Эмилия Джейкобсон. И… скажем так, я ещё не решила.

Наши улыбки соглашаются в нежном согласии.

— Вы собираетесь поговорить с Дорианом?

— С Дорианом? О, лордом Джейкобсоном, да, в самом деле. Мои сахарные плантации очень интересуют чайную компанию вашего мужа, я приехал для переговоров и чтобы задержаться на некоторое время в вашей прекрасной стране.

— Он не… Дориан — мой кузен.

Удовольствие озаряет его волевые черты.

— О? Это хорошая новость.

— Для меня или для вас?

Он наклоняется ко мне и с озорством шепчет:

— Скажем так, я ещё не решил.

Я покусываю нижнюю губу, чтобы сдержать своё веселье, но его красноречие, кажется, уже покорило меня.

— Не могли бы вы указать мне эту знаменитую малую гостиную? — спрашивает он. — Ваш дворецкий сказал мне ждать там вашего кузена, но ваш особняк более лабиринтообразен, чем мои плантации.

— С удовольствием, месье Майерс.

— Тоби.

— Тобиас, в крайнем случае…

— Я согласен!

Его фамильярная живость заставляет меня покашливать от зачарованного смеха. В конце концов, моё обучение может найти время, чтобы сопроводить его.

— Следуйте за мной, — решаюсь я. — Это сюда. Сара? Вели подавать фиакр, пожалуйста, я на несколько минут.

— Да, мадемуазель, — лепечет она и поспешно исчезает.

Оставшись с ним наедине, я быстрым шагом веду его к месту его ожидания, стараясь не потеряться в его сбивающем с толку разговоре.

— Вам следовало бы подождать, пока моё обаяние подействует, прежде чем так спешить, — шепчет он мне на ухо.

— Ваше «обаяние» кажется весьма самонадеянным.

— Оно доказало свою состоятельность в прошлом, но…

Я останавливаюсь на пороге, приглашая его войти в комнату. Ничуть не спеша освободить меня от моей роли проводника, он замирает и наклоняет голову, чтобы созерцать меня. Я краснею от этого лестного осмотра.

— …настоящее кажется гораздо более сложным.

— Это проблема?

— Напротив, я ценю сложность.

— Рада, что подхожу под один из ваших критериев, Тобиас, — хихикаю я, входя в гостиную.

Его хриплый тембр вибрирует у моей шеи.

— Во множественном числе было бы уместнее.

Я быстро оборачиваюсь, желая сделать ему выговор за эту неуместную фамильярность. Однако его внушительная фигура уже отошла к камину.

В молчании он разглядывает миниатюры с портретами семьи Дориана.

— Странно, — наконец замечает он.

— Что именно?

— Нет ни одного фото вас и вашего кузена.

Я пожимаю плечами.

— Да, Дориан предпочитает портреты. Он находит их более… выразительными.

— Ваш был бы самым выразительным из всех. Однако я не нахожу ни одного из вас.

Потому что он в моей комнате, Тобиас. В самом деле, если подумать, глаза без век Бенни обладают невероятной выразительностью. Настолько, что Сара больше не выносит смотреть на эту картину, хотя давно уже в курсе ночных занятий своего хозяина.

Искусство — вопрос чувствительности.

— У меня нет терпения позировать, — уклоняюсь я.

— Возможно, оно появилось бы у вас с хорошим художником.

Я сажусь на сливовую бархатную банкетку.

— Вы художник, Тобиас?

— Я ценю искусство, и фотография — его часть. В Америке мы любим современность во всех её проявлениях. Она столь же глубинна, как и наша жажда свободы. Кстати, я сейчас перестраиваю часть своего дома. Гражданская война нанесла там некоторые разрушения, которые мой отец не счёл нужным ремонтировать до своей смерти. Это позволит мне привнести свой личный штрих и адаптировать его к невероятным достижениям нашей эпохи.

Страстный блеск в его глазах, когда он говорит о своей стране, воодушевляет меня.

— Где вы живёте?

— В Алабаме. Вы когда-нибудь там были, Эмилия?

— Я не разрешала вам использовать моё имя.

— Я имею ваше позволение?

Я разражаюсь смехом.

— Вы довольно прямолинейны, признаю.

— Мы, американцы, считаем, что жизнь слишком коротка, чтобы обременять себя условностями.

— Правда, они иногда бывают… мучительны.

Мой задумчивый взгляд теряется на столике, за которым мы с Дорианом пьём чай.

— Хорошо, — продолжаю я более уверенным голосом. — Вы его получили. И нет, я никогда там не была. Хотя и мечтаю…

— Почему бы вам не сделать это?

— Я женщина.

— В самом деле, я заметил. Знайте, что я никогда не стал бы так фамильярничать с мужчиной.

Его намёк действует на мою проклятую горечь. Как бы мне хотелось услышать это от Дориана…

— Женщины не могут путешествовать в одиночку, — выдыхаю я, уязвлённая. — Ни обрести эту… свободу, которой вы наслаждаетесь в Америке.

— Однако вы жаждете её, я это вижу.

— Возможно, в самом деле…

Его чувствительность, к удивлению, осознаёт моё смятение, он достаёт из кармана маленькую стопку фотографий и поднимает их перед собой.