— Еще нет, — шепчу я.

У него перехватывает дыхание, когда я подаюсь вперед и касаюсь губами его губ. Сейбл углубляет поцелуй, его рука скользит по моему боку и ложится на мой хвост, туда, где он изгибается между нами. Его пальцы широко расставлены, они повторяют форму моих чешуек, касаясь меня так, будто это не нечто странное или чуждое для него.

Тепло следует за его ладонью, поднимаясь по моему телу волнами, и когда он сжимает хватку, эта интенсивность вышибает воздух из моих легких. Спустя мгновение мы отстраняемся, тяжело дыша. Его лоб упирается в мой, и я вдыхаю его дыхание, словно оно — мое собственное.

— Знаешь, — шепчет он, — тебе никогда не нужно было использовать свою песню на мне. Я всегда принадлежал тебе. И всегда буду принадлежать.

— Но твоя тень… — шепчу я, едва выговаривая слова. — Она…

Четкие линии его лица смягчаются, он начинает улыбаться, и в уголке его рта появляется та самая едва заметная ямочка.

— Смотри, — нежно говорит он и переводит взгляд мимо меня, на дерево позади своей спины.

Я слежу за движением его глаз.

Его тень тянется по причалу позади него, привязанная к его телу так, как никогда раньше. Раньше она постоянно дрожала, живя своей собственной жизнью. Теперь она спокойна, повторяя каждое движение его вздымающейся груди — именно так, как и должно быть.

Мое дыхание прерывается. Как это возможно, неужели это…

— Я не понимаю, — шепчу я.

Его рука поднимается, чтобы обхватить мое лицо, большой палец стирает слезу, которую я даже не почувствовала.

— Когда охотники схватили тебя… когда ты закричала, — говорит он тихо, — она вернулась ко мне. Ты использовала свою песню сирены, любовь моя. Было чертовски больно, но она приросла обратно. И я никогда еще не чувствовал себя таким цельным.

Я смотрю на тень за его спиной, позволяя этим словам осесть в сознании. Их смысл раскрывается по кусочкам, пока я не осознаю, что это значит для него — для нас.

Он свободен.

Он цел.

Я не подвела его.

Он прижимается губами к моему лбу.

— Я всё объясню позже, но сейчас мы должны уходить.

— Сейбл!

Кайлия появляется на краю пирса, и его плечи опускаются в облегчении — мои тоже. Не думаю, что смогла бы жить дальше, если бы она пострадала, спасая меня. Ее темный плащ изорван ее же кораллами, но в остальном она кажется невредимой. Грим следует за ней, двигаясь медленнее; его поза неестественна, он прижимает руку к окровавленному боку.

Когда они добираются до нас, она тяжело дышит, а из носа у нее начинает течь кровь. Рукавом плаща она поспешно стирает ее, но по тому, как напрягается Сейбл, я вижу, что он тоже это заметил.

— Кайлия, ты в порядке? — спрашивает он, его тело подается вперед, словно он борется с желанием вскочить и убедиться в этом самому.

Его сестра поднимает руку, останавливая его движение, как раз когда Грим оказывается рядом с ней.

— Я в порядке, брат. Но твоему старпому не помешали бы швы и зелье, чтобы полностью его исцелить. Что подводит меня к…

Ее взгляд переходит с брата на меня.

— Эрис.

Кайлия опускается на корточки рядом со мной, и, несмотря на весь хаос, я замечаю, что она назвала меня моим настоящим именем. Как только она отворачивается от Грима, ее глаза темнеют, выражение лица внезапно становится серьезным.

— Он истечет кровью без нужного зелья, — шепчет она так, чтобы слышала только я. Ее голос срывается в конце, словно она борется со слезами.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Я бросаю взгляд через ее плечо, на Грима: пятно крови превратилось в нечто гораздо худшее. Разорванная рубашка обнажает широкий участок кожи на боку, откуда фонтаном бьет кровь из глубокой раны, стекая по его ногам на доски. Так много крови.

Грим пошатывается. Сейбл оказывается рядом в мгновение ока, подхватывая его, когда тот оседает на колени, всё еще пытаясь удержаться в вертикальном положении. Но потеря крови делает это невозможным. Подхватив Грима под руки, Сейбл помогает ему лечь на палубу.

Нет.

Только не Грим.

Не он, не здесь, никогда. Он был тем, кто всегда относился ко мне с добротой, кто первым предложил мне место за столом. И, что важнее всего, он как брат Сейблу, чье лицо теперь побелело — он раз за разом повторяет ему, чтобы тот не смел умирать, и что это приказ, который лучше не нарушать.

— Что я могу сделать? — спрашиваю я, глядя на Кайлию, которая наблюдает за Гримом, нахмурившись так, что между ее черных глаз легла глубокая складка.

— Твоя чешуя, — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Мне нужна чешуйка, всего одна, чтобы приготовить зелье…

Не успевает она закончить, как я нащупываю первую попавшуюся чешуйку, которая кажется слабо закрепленной. Делаю глубокий вдох и вырываю ее, морщась от влажного звука, который она издает. Боль пронзает меня, но это малая цена за жизнь Грима, поэтому я проглатываю стон, отбрасываю это чувство. Всё, чего я хочу, всё, что имеет значение — чтобы Грим был в порядке.

— Вот, — я протягиваю ее дрожащей рукой. — Нужно еще?

Глаза Кайлии расширяются от шока, она смотрит на чешуйку пару секунд, словно не ожидала, что я так охотно с ней расстанусь.

— Спасибо, — шепчет она, и слеза скатывается из уголка ее глаза.

Она берет чешую и бережно сжимает ее в ладони, словно это самое ценное, чего когда-либо касался человек. К пирсу прибывают другие члены экипажа, они собираются вокруг нас, чертыхаясь и спрашивая, чем могут помочь. Кайлия приказывает Мэтчу принести морской воды, а Найтгласс спешит на «Ноктис», чтобы собрать остальные ингредиенты, необходимые для зелья.

Когда у нее есть всё нужное, она принимается за дело.

Камнем она растирает чешуйку в мелкий мерцающий порошок в маленькой деревянной чаше — одной из тех, что у нас всегда есть на камбузе. Затем добавляет морскую воду, водоросли и…

Она делает ножом небольшой надрез на собственной ладони, сжимает кулак и позволяет крови стечь в чашу. Пока она это делает, ее глаза закатываются — точно так же, как тогда, когда она использовала свою магию на стражниках. Я чувствую это в воздухе: магию, похожую на легкий бриз, скользящий по моим чешуйкам, потустороннюю, но при этом знакомую — даже более знакомую, чем тогда, в ее доме, когда мы только встретились. Кайлия шепчет слова на древнем языке, которого я не понимаю, повторяя одну и ту же фразу снова и снова, пока не судорожно вздыхает и ее глаза не возвращаются в нормальное состояние.

Когда смесь в чаше чернеет и начинает блестеть, словно обсидиан, она вздыхает с облегчением, напряжение почти полностью покидает ее тело. Она поворачивается к Гриму, который лежит прямо рядом с ней, срывает ткань вокруг раны и позволяет зелью стечь на его плоть.

— Знаешь, — говорит она тихо, не отводя глаз от Грима, — море всё-таки было право.

Я хмурюсь, мой взгляд мечется к ее лицу, ища объяснений в ее выражении.

— Что ты имеешь в виду?

Её внимание всё ещё приковано к Гриму и ране, которая медленно перестаёт кровоточить. У меня с губ срывается вздох облегчения, и плечи Кайлии наконец расслабляются.

— Оно говорило мне, — произносит она спустя мгновение, и её голос теперь звучит тише, — что вы двое станете либо началом, либо концом.

У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю наш визит в её хижину, то, каким сломленным был тогда Сейбл, и как его сестра подарила ему надежду. Море сказало ей, что мы станем либо началом, либо концом друг для друга.

Я бросаю взгляд на Сейбла. Он уже смотрит на меня — его лицо всё ещё бледное, на лбу блестит пот.

— Было много путей, по которым могли пойти события, — продолжает она. — Если бы кто-то из вас решил не следовать за Глимом, если бы ваше доверие пошатнулось хоть раз — не только к Глиму, но и друг к другу — вы бы принесли друг другу погибель.

Её взгляд на мгновение скользит по Сейблу, а затем возвращается ко мне.

— Но этого не случилось.

При этих словах уголки моих губ невольно приподнимаются в улыбке, а Сейбл смотрит на меня так интенсивно, своими серыми глазами, словно я — его величайшее сокровище. Я знаю, что он — моё.