— Ага, — отвечает Ларк, уже закатывая рукава. Он пододвигает ко мне по столу небольшой нож, прежде чем схватить две буханки хлеба и приняться за работу. Я беру нож и начинаю резать. Хлебная корка жесткая, нож то и дело норовит соскользнуть, чуть не задевая мои пальцы. Но вскоре я приноравливаюсь.

Какое-то время никто не говорит ни слова. Камбуз наполняется звуками работы: стуком ножа по дереву, скрежетом тарелок и мерным кипением котла. Ларк поглядывает на мои руки краем глаза — то ли пытается скопировать движения, то ли следит, чтобы я не ошиблась и не осталась без пальца. Возможно, и то, и другое.

— Я голосовал за то, чтобы оставить тебя, — внезапно говорит кок, поворачиваясь, чтобы расставить миски и тарелки на столе.

Я замираю на полвздоха, но тут же продолжаю резать. Приятно знать, что некоторые пираты проголосовали в мою пользу, и знать, кто они такие. На одного человека меньше, за кем мне нужно следить так же пристально, как за остальными.

— Счет был почти равным, — продолжает он, разглаживая передник, наспех сделанный из куска ткани. — Многие из нас потеряли семьи из-за песен сирен. Жестокие вы маленькие твари.

Я киваю, снова сосредотачиваясь на хлебе. — Я понимаю. Но хорошо слышать, что лишь половина из вас хочет моей смерти.

Он издает глубокий смешок, и я борюсь с желанием улыбнуться — звук наполняет пространство камбуза. По указанию кока мы с Ларком наполняем тарелки и миски, выставляя порции, пока команда по одному заходит внутрь. Кто-то полностью игнорирует меня. Другие кивают в знак краткой благодарности. Некоторые до сих пор цедят сквозь зубы проклятия, будто лично видели, на что способен мой народ.

Враждебность начинает действовать на нервы, и я очень быстро от нее устала. Я понимаю, какие предубеждения могут быть у них из-за моей природы сирены, но я сама не дала им ни единого повода думать, что они в опасности, находясь рядом со мной. Я здесь не для того, чтобы завоевывать их симпатии. Мне просто нужно пережить этот день. Когда последняя тарелка разобрана, кок вытирает руки тряпкой и снова смотрит на меня.

— Будешь есть?

Я колеблюсь. — Если можно. Я не рассчитывала…

Он пожимает плечами. — Ты резала — ты ешь. Все просто, сирена.

Ларк ухмыляется, как будто лично несет ответственность за это решение. Мы едим в тишине, пока вокруг продолжается привычная жизнь корабля. Хлеб немного черствый, но не плесневелый. Я макаю его в рагу, впитывая густой бульон, прежде чем поднести ко рту. Еда простая, но такая насыщенная. Я не замечаю, как быстро ем, пока миска не оказывается пустой. Впервые с тех пор, как я поднялась на борт, я не чувствую, что могу рухнуть в любую минуту.

Когда мы заканчиваем, Ларк осторожно толкает меня локтем.

— Кэп сказал — после завтрака, — шепчет он, глаза его ярко сияют — он явно взбудоражен невозможной задачей, которую поставил передо мной капитан. — Насчет Глима.

Я киваю. — Я слышала.

Он выпрямляется, мышцы его лица напрягаются, принимая более серьезное выражение. — Я знаю, у тебя получится.

Я очень надеюсь, что он прав.

Грим стоит у грот-мачты, когда я выхожу на палубу: руки скрещены на груди, осанка напряжена. Его взгляд лишь на миг цепляется за меня, а затем переключается на Ларка.

— Живо за работу, малец. Отрабатывай свой хлеб, — командует он, и тон его звучит резко и серьезно. Ларк тут же срывается с места, устремляясь к своим поручениям. Я знаю, как сильно он хотел увидеть, как я вызываю Глим, несмотря на то, что я не раз повторяла ему: все работает совсем не так.

Сейбл в нескольких шагах от меня.

Он все еще без своей треуголки, края камзола все еще влажные. Он стоит, твердо расставив ноги, осанка высокая и властная, словно море принадлежит ему, и оно вынуждено уступать ему каждый дюйм пространства. Затем его взгляд падает на меня. Привычный холод пригвождает меня к месту, и от былого проблеска сочувствия не остается и следа.

— Сюда, сирена, — говорит он, указывая подбородком на нос корабля.

Я направляюсь туда, и по мере того как я прохожу мимо, несколько человек замолкают. Груз ожиданий повисает в воздухе, густой и почти удушающий. Один из матросов бормочет то, что мне лучше было бы не слышать:

— Надо было дать ей утонуть.

Я продолжаю идти.

Сейбл не реагирует на слова, его лицо застыло в непроницаемой маске. Я останавливаюсь у носа, где ветер сильнее, а вокруг меньше людей. Море простирается впереди, яркое и открытое, расцвеченное розовыми, оранжевыми и бирюзовыми тонами. Рядом с песчаными отмелями видны коралловые рифы, отражающие эти цвета. Вода здесь мелкая и спокойная — почти слишком мелкая для судна таких размеров.

Капитан опирается одной рукой на поручень и смотрит вниз на воду, затем снова на меня.

— Ты вышла из камеры, — говорит он.

— Я заметила, — отвечаю я прежде, чем успеваю себя остановить.

В его взгляде что-то мелькает, затем он выпрямляется.

— Не путай это со свободой. Ты здесь ради цели.

— Я не путаю, — говорю я, потому что это правда. Я не принимаю это за гостеприимство или доброту. Они хотят, чтобы я выполнила задачу. Это всё, зачем я здесь. Его глаза на мгновение задерживаются на моем амулете, затем он отворачивается, словно ему нет дела до того, где я его взяла.

— Ты сирена, но воруешь как пират, — замечает он, полностью поворачиваясь ко мне. — Ты знаешь, зачем ты здесь. Ты вернешь Глим.

Я моргаю, мои пальцы сжимаются в слабые кулаки по бокам. — Я не могу.

— Я не спрашиваю, можешь ли ты, — он сокращает расстояние между нами одним шагом, голос его звучит ровно. — Я говорю, что ты сделаешь это.

Внутри меня поднимается жар — тот самый, который всегда вспыхивает, когда кто-то пытается присвоить мою магию себе. Я сжимаю кулаки еще крепче, ногти вонзаются в ладони. Он ничем не лучше охотников: думает, что имеет право брать то, что ему не принадлежит, — то, что даже мне не принадлежит, чтобы дарить.

— Глим мне не принадлежит, — говорю я, стараясь сохранить голос ровным, вспоминая слова призрака. — Это творение моря, и он появится только тогда, когда должен вмешаться. Он появляется, когда сам захочет. Когда этого хочет море.

Сейбл поджимает губы.

— Он появляется, когда ты на палубе. Для меня это не совпадение.

— Это не значит, что я могу им управлять.

Его взгляд снова меняется, сканируя мое лицо, явно в поисках лжи. Когда он ее не находит, он шумно выдыхает носом.

— Значит, тебе придется научиться, — наконец говорит он.

Я едва не смеюсь. Научиться. Как будто море можно выдрессировать, как послушного зверя.

— Почему ты так уверен, что я с ним связана?

Задавая этот вопрос, я пытаюсь уловить на его лице хоть что-то, что могло бы его выдать. Теперь он смотрит мимо меня, на горизонт. Его брови слегка сдвинуты, взгляд сосредоточен, словно он перебирает в памяти воспоминания.

— Потому что Глим спас нас от верной гибели. Мы были заперты в гавани Аурелита. Королевский флот ждал нас на западе, так что единственный путь был через Интермарию. Мы не были уверены, что это верное решение, но затем Глим указал нам путь, — его голос звучит тихо, задумчиво. — И он появился в ту ночь, когда ты поднялась на борт.

У меня внутри всё сжимается.

— Ты можешь думать, что я принесла его с собой, — шепчу я, — но я не помню, как оказалась на корабле.

— Я думаю, что ты с ним связана, — поправляет он, глубоко вдыхая.

— А если я не могу его позвать? — Мои ладони вспотели от одной мысли о невыполнимой задаче, стоящей передо мной.

— Значит, будешь пытаться снова и снова. — Сейбл поворачивается спиной к открытому морю. Его темные волосы развеваются на ветру, и, как и вчера, свет превращает его глаза в полированный металл. — Пока я не буду удовлетворен.

От его слов у меня мурашки бегут по коже. Я не могу позволить себе провалиться, но я знаю, что сказал призрак — это будет непросто. Глим появляется, только когда это нужно морю. И я не хочу знать, что со мной будет, если я не смогу его призвать. Сейчас он нужен мне больше всего на свете.