— Осторожно, маленькая! — успевает сказать он, но сам уже улыбается.

Я опускаюсь настолько, насколько могу, и Алиса тут же влетает в мои объятия. Тоненькие ручки обвивают меня за шею так крепко, будто она боялась, что я снова исчезну. Я глубоко вдыхаю родной до боли запах, чувствуя как сердце с трепетом сжимается в груди.

— Мамочка… — шепчет она мне в шею. — Я так скучала…

Мое материнское сердце просто не выдерживает. Я закрываю глаза, прижимая её к себе осторожно, несмотря на всё еще беспокоящую меня рану.

— И я по тебе скучала, солнышко… очень…

Голос дрожит. Я чувствую, как сама начинаю плакать. От облегчения, от счастья, что наконец я рядом со своими любимыми. От того, что могу снова держать её в своих объятиях.

Игорь подходит ближе медленно. В его глазах — столько всего, что у меня внутри снова всё переворачивается.

Он с улыбкой протягивает мне цветы.

Красивые. Нежные. Но я почти не смотрю на них. Потому что смотрю только на него. На человека, который держал меня за руку, когда я была между жизнью и смертью. Который силой своей любви заставил меня бороться.

— С возвращением, любимая… — тихо говорит он.

И я понимаю, что сейчас, рядом с ними, впервые за долгое время действительно начинаю возвращаться к жизни.

Я сижу на пассажирском сиденье и смотрю в окно. Город кажется каким-то другим после месяца больницы. Слишком живым, слишком шумным. Люди куда-то идут, смеются, разговаривают, машины сигналят, солнце отражается в витринах — а у меня странное чувство, будто я заново учусь быть частью этого мира.

Сзади что-то радостно рассказывает Алиса. Показывает мне рисунки, которые рисовала дома.

Игорь иногда улыбается ей через зеркало, отвечает что-то спокойным голосом. А я просто слушаю их.

И внутри становится тепло. Так тепло, что временами хочется плакать. Потому что я всё ещё здесь.

С ними. И я жива.

Игорь одной рукой держит руль, второй иногда касается моей ладони. Легко, нежно, с любовью.

Будто проверяет не сон ли это. Я переплетаю пальцы с его пальцами и прикрываю глаза на секунду.

Тишина в машине уютная. Домашняя.

Но я чувствую — что-то всё равно висит между нами. Что-то недосказанное.

И в какой-то момент Игорь тихо заводит тему:

— Лена сейчас в следственном изоляторе.

У меня внутри сразу всё болезненно сжимается.

Я медленно поворачиваю голову к нему. Он смотрит на дорогу слишком внимательно, слишком сосредоточенно.

— Следователь сказал… ей грозит до восьми лет.

Эти слова ударяют неожиданно больно.

Я отворачиваюсь к окну, чувствуя, как в груди начинает тяжело ныть.

Восемь лет. СИЗО.

Лена. Моя сестра.

Что бы она ни сделала… Как бы сильно ни разрушила всё… Я всё равно не могу перестать помнить другую Лену. Ту, с которой мы росли. Ссорились из-за одежды. Смеялись, делили одну комнату.

У меня начинают дрожать пальцы, толи от прохлады, толи от того что слишком нервничаю.

Игорь сразу это замечает. Чуть сильнее сжимает мою руку.

— Вика…

Я качаю головой. Не потому что не хочу говорить. А потому что ком в горле слишком большой.

Мне больно… Очень… Не только из-за того, что она сделала. А из-за того, чем всё закончилось. Как мы вообще дошли до этого? Как две родные сестры дошли до пистолета, крови и следственного изолятора?

Я закрываю глаза на секунду, стараясь унять просящиеся наружу слезы.

А потом все же тихо говорю:

— Отвези меня к ней.

В машине сразу становится тихо. Даже Алиса замолкает на секунду, внимательно глядя на нас.

Игорь коротко смотрит на меня.

— Вика…

— Пожалуйста, — шепчу я. — Я должна её увидеть. Мне нужно с ней поговорить…

Я чувствую, как снова начинает болеть внутри. Не рана.

Что-то глубже. Гараздо глубже. Потому что несмотря ни на что… она всё ещё моя сестра.

Игорь резко переводит на меня взгляд. И в его глазах читается недоумение.

Я вижу, как у него напрягается челюсть.

— Нет, — говорит он сразу категорически. — Даже не думай об этом.

Я тяжело вздыхаю и отворачиваюсь к окну, убирая руку из его руки. Пальцы нервно сжимают край кофты.

— Игорь… Пожалуйста…

— Вика, она стреляла в тебя.

Его голос становится жёстче. Не злым. Испуганным. Словно он думает, что за месяц в больнице я растеряла весь здравый смысл.

Я чувствую это слишком хорошо.

— Ты только из больницы вышла, а хочешь ехать к человеку, который чуть тебя не убил, — возмущенно продолжает он.

Я прикрываю глаза. Каждое его слово — правда. Но внутри всё равно ноет что-то тяжёлое, неправильное. Вина… Перед ней. За то, что я оказалась плохой сестрой. За то, что позволила ей погубить себя.

— Я должна её увидеть… — тихо говорю я. — Должна посмотреть ей в глаза.

Игорь отрицательно качает головой.

— Зачем?

Я долго молчу. Потому что сама до конца не понимаю зачем. Наверное, хочу увидеть в ней хоть что-то от той Лены, которую помню.

Хоть что-то живое…

Не то безжалостное существо с пистолетом. И не то чудовище, которое сломало жизнь Еве.

А свою сестру…

— Потому что… — мой голос предательски дрожит. — Потому что мне кажется, что я тоже виновата перед ней.

Игорь резко тормозит на светофоре и поворачивается ко мне полностью, глядя в глаза.

— Нет. Вика, даже не смей.

Я опускаю взгляд, чувствуя как слёзы начинают жечь глаза.

— Но ведь всё разрушилось из-за меня… — шепчу я. — Если бы я тогда не…

— Нет, — перебивает он снова. — Всё разрушилось из-за её решений. Не из-за тебя.

Я качаю головой. Мне больно это слышать, потому что какая-то часть меня всё равно продолжает искать свою вину. В том, что она сломалась. В том, что возненавидела меня настолько, что хотела убить.

— Она моя сестра… — выдыхаю я. — И сейчас она в СИЗО. Ей грозит срок. Она разрушила свою жизнь… а я…

Голос ломается на середине фразы, а горло сжимает противный слезный ком. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел, как снова текут слезы.

— Мне кажется, будто я не смогла её спасти… Что я позволила ей погубить себя…

В машине становится тихо. Только шум дороги вокруг нарушает тишину. А потом я чувствую, как Игорь осторожно берёт мою руку. Крепко. Тепло. По родному.

— Послушай меня внимательно, — говорит он тихо, но твёрдо. — Ты не отвечаешь за чужую ненависть. Не отвечаешь за её поступки. Ты не толкала её на это. Ты всю жизнь пыталась всех спасти. Всех понять. Даже сейчас пытаешься оправдать человека, который стрелял в тебя. Скажи мне, ты святая?

У меня начинает дрожать подбородок от просящихся наружу слёз. Потому что он прав. И от этого становится ещё больнее.

— Ты не виновата в том, что полюбила меня, — шепчет он. — И не виновата в том, что я полюбил тебя.

Я закрываю глаза, а внутри всё равно тяжело. Потому что любовь сделала меня счастливой, и одновременно разрушила мою семью.

Уговорить Игоря оказывается почти невозможно. Он молчит долго. Сжимает руль так сильно, что белеют костяшки пальцев. Несколько раз говорит «нет». Несколько раз пытается убедить меня, что мне это не нужно. Что после всего произошедшего я ничего ей не должна.

Но я всё равно чувствую — должна. Не оправдать. Не простить. Просто посмотреть ей в глаза. Понять, осталась ли там хоть капля моей сестры. И в какой-то момент Игорь тяжело выдыхает.

— Хорошо, — сдается он.

Я поворачиваюсь к нему, поджав губы. Он выглядит уставшим. Очень. Будто это решение даётся ему через силу.

— Но одна ты не пойдёшь.

Я даже не спорю, зная что он всё равно не отпустит меня одну. И, если честно, сейчас мне самой страшно.

Мы отвозим Алису к Еве, и спустя какое-то время уже едем к следователю.

Всю дорогу я почти не разговариваю. Смотрю в окно, чувствуя как внутри всё стягивается в тугой узел.

Я не знаю, что скажу Лене. Не знаю, как вообще смотреть на неё после всего. Но ещё страшнее — увидеть в её глазах пустоту. Полное отсутствие раскаяния. Или наоборот. Слишком позднее понимание.