Глубоко вдыхаю. Воздух будто застревает в груди.

— Я не уводила у тебя Игоря… — слова даются с трудом, и кажется я вытаскиваю их из себя по одному. — Я пыталась держаться от него подальше…

Я запинаюсь. Сжимаю губы, чувствуя, как внутри поднимается всё сразу — вина, боль, усталость от всего этого. Я ведь действительно не хотела им мешать тогда. Я старалась дпржаться подальше, насколько это было возможно. Только всё пошло не так.

— Но… так получилось… Я понимаю что подло поступила по отшению к тебе…

Тишина после моих слов будто давит на уши. Я поднимаю взгляд. Лена уже улыбается. Эта её ухмылка — знакомая, колючая, от которой внутри всё сжимается ещё сильнее.

— Но ты родила от него дочь, — произносит она почти спокойно, как будто говорит о чём-то обыденном.

У меня внутри всё сжимается при упоминании Алисы.

— Кстати, мелкая очень похожа на него… — она чуть склоняет голову, продолжая смотреть на меня. — Как две капли воды. Это же надо, какой “ювелир” оказался наш Игорёк.

Лена будто резко меняет тон.

Она спокойно проходит дальше и садится за стол, как у себя дома. Закидывает ногу на ногу, откидывается чуть назад — расслабленная, уверенная. Слишком уверенная.

Я остаюсь стоять. Не двигаюсь. Смотрю на неё, пытаясь уловить — где подвох, всеми фибрами души чувствуя что он есть.

— Ладно тебе, Вика, — говорит она почти легко, будто мы обсуждаем какую-то ерунду. — Что было, то было. Я искренне за вас рада. Правда. Я не держу на вас зла. Ни на тебя, ни на него. В конце концов, насильно мил не будешь.

У меня внутри что-то холодеет от ее слов. Я неуверенно смотрю ей в лицо, в глаза. Ищу там хоть намёк на искренность.

Не нахожу.

Слишком гладко. Слишком спокойно. Не так ведут себя люди, которым действительно было больно.

Я не верю ей.

Ни одному слову.

В груди поднимается тревога — тихая, липкая. Как предчувствие чего-то не хорошего.

Она делает паузу, будто даёт мне время переварить сказанное. А потом, словно между прочим:

— Давай чай попьём, что ли?

Как будто мы просто сёстры, которые давно не виделись. Как будто между нами ничего не произошло.

Я колеблюсь. Всего на секунду, но для меня она тянется дольше обычного.

Потом всё-таки чуть киваю.

Неуверенно. Почти машинально.

Я разворачиваюсь к кухонному столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Включаю чайник, достаю чашки — всё на автомате, словно тело само знает, что делать, пока внутри всё сжато в тугой узел.

Я чувствую её взгляд на себе. Спиной. Кожей. И от этого становится максимально не по себе. Словно сейчас произойдет удар в спину которого я жду, но его не происходит.

Наливаю кипяток, пакетики чая опускаются в чашки, вода темнеет. Руки чуть дрожат, но я стараюсь держать их ровно. Ставлю чашки на стол — аккуратно, слишком аккуратно.

И в этот момент…

— Мама…

Голос Алисы звучит бодро, весело.

Я замираю на секунду, а потом сразу же разворачиваюсь.

— Сейчас, солнышко.

Я ухожу из кухни, почти облегчённо — как будто получила передышку. Захожу в комнату к Алисе, присаживаюсь рядом, рассматриваю рисунок который она нарисовала, провожу рукой по ее волосам, по моим любимым кудряшкам. Она что-то тихо говорит, рассказывает, я отвечаю, но мысли… мысли всё равно там, на кухне.

С Леной. С её словами. С её взглядом. С её спокойствием, которое не даёт мне покоя.

Через пару минут я возвращаюсь на кухню. Каждый шаг обратно даётся тяжелее, чем предыдущий.

Я снова вижу её — она сидит так же, как и раньше, будто всё это время просто ждала моего возвращения.

Я подхожу к столу и медленно сажусь напротив.

Берусь за чашку, но не пью.

Смотрю на неё.

Прямо.

Долго.

Сердце начинает биться быстрее. Я чувствую, как внутри поднимается то, что я уже не могу игнорировать. Перед глазами снова всплывает разбитая Ева, когда мы встретились тогда в торговом центре, и мне совсем становится не по себе.

— Лена… — мой голос тихий, но в нём есть жёсткость, которую я уже не пытаюсь скрыть. — Мне нужно у тебя кое-что спросить.

Я делаю короткую паузу. Смотрю ей в глаза, не давая возможности отвернуться. Пытаюсь понять, врет она или нет.

— Только ответь мне честно…

В груди всё сжимается так, что становится трудно дышать. Перед глазами Ева, и представление какой ужас она пережила по вине моей сестры.

И всё-таки я произношу это:

— Это ведь из-за тебя изнасиловали Еву?

Её реакция — слишком быстрая. Слишком резкая. Лена будто на долю секунды теряет лицо. Ухмылка исчезает, взгляд становится жёстче, холоднее. Я это вижу. Улавливаю этот сдвиг — и внутри у меня что-то окончательно щёлкает. Ева не врала. Ева сказала правду. Да смысла врать у Евы не было.

— Что за бред, Вика? — её голос уже не мягкий, не примирительный. В нём появляется раздражение, почти злость, и страх. — К тому, что случилось с Евой, я не имею ни малейшего отношения! Зачем мне это?

Я смотрю на неё и не отвожу глаз. Не моргаю. И чем дольше смотрю, тем меньше верю. В груди поднимается тяжесть. Глухая, давящая. Я чувствую, как сжимаются пальцы на чашке, как напрягаются плечи.

— Я верю Еве, Лена, — говорю тихо, но твёрдо. Без колебаний. — Зачем ей врать? Ей нет смысла оговаривать тебя!

Я делаю паузу, не давая ей перебить.

— Да и к тому же… зачем ей обвинять тебя в таком?

Слова повисают в воздухе. Тяжёлые. Неприятные. Лена снова меняется в настроении. И на этот раз… она улыбается. Но это уже не та улыбка, что была раньше. Эта — острая. Колючая. Почти злая.

— Я ей никогда не нравилась, — говорит она, чуть наклоняя голову, продолжая смотреть мне прямо в глаза. — Она решила очернить меня в твоих глазах.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё холодеет. Она говорит — уверенно, спокойно, почти убедительно. Но я не слышу в её словах правды. Не чувствую. И от этого только хуже.

Я знаю Еву.

Знаю, как она смотрела на меня тогда. Знаю её голос, дрожащий, сломанный. Такие вещи не придумывают. Не выдумывают просто так.

И Лена… она слишком уверенная. Слишком собранная.

Я медленно качаю головой, не отводя от неё взгляда.

— Лена… — мой голос звучит тихо, но в нём уже нет сомнений. Только усталость и тяжесть. — Я почему-то тебе не верю…

Слова выходят медленно, будто я ставлю точку. Внутри всё напряжено. Я жду её реакции, чувствую, как воздух между нами становится плотным, тяжёлым.

И вдруг на кухню забегает довольная Алиса.

— Мам!

Голос Алисы разрезает эту тишину. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Она вбегает на кухню — лёгкая, живая, с улыбкой, будто в этом доме нет ничего тяжёлого, ничего страшного. Как будто чувствует что весь этот разговор ее не касается.

Она подбегает к столу, не останавливаясь, и тянется к моей чашке. Как она это делает всегда. Берёт её в руки.

Я даже не успеваю ничего сказать.

Алиса уже делает пару глотков — быстро, по-детски, не задумываясь. И в ту же секунду…

Лена резко встает со своего места. Я вижу это мгновенно — словно что-то внутри неё щёлкает. Лицо становится другим. Напряжённым. Испуганным. Почти… паническим.

И прежде чем я успеваю понять, она резко бьёт по чашке.

Всё происходит слишком быстро.

Чашка вылетает из рук Алисы, ударяется о пол и с глухим звоном разбивается. Чай расплёскивается, осколки разлетаются по кухне.

— Алиса! — моё сердце ухает вниз.

Дочь вздрагивает, её лицо мгновенно меняется — испуг, растерянность. Она тут же прижимается ко мне, цепляется за меня руками, прячет лицо.

Я обхватываю её руками, прижимаю к себе крепко. Сердце бьётся где-то в горле. Дыхание сбивается, становится тяжёлым, рваным.

Я поднимаю взгляд. Смотрю на Лену. И в этот момент мне по-настоящему страшно. Она стоит напротив, тоже тяжело дышит. Грудь резко поднимается и опускается. Глаза — расширенные, напряжённые, будто она сама не до конца понимает что произошло.