Потом собираюсь — хочу сходить все-таки в клинику.

Надеюсь, хоть на сегодня с неприятными сюрпризами покончено?

Алиса

Летний полдень палит зноем.

Солнце висит в зените, безжалостное и яркое, будто улыбается.

Тени короткие, резкие — как и мои мысли сейчас.

Я стою у подъезда бабушкиного дома, прячась от зноя под козырьком подъезда.

Вдыхаю густой воздух, пропитанный запахом нагретого асфальта и цветущих лип.

Где-то за углом гудит проезжающий троллейбус. В ветвях деревьев гомонят воробьи, дожидаясь хотя бы легкого ветерка.

День едва перевалил за середину, а я уже выжата как лимон.

Но останавливаться нельзя.

Знаю, что, когда доберусь до дома, меня накроет — слезы, истерика, что угодно. Эмоции еще не прожиты, а последствия до конца я еще не оценила.

Но делать нечего — нужно двигаться.

Вперед и вперед.

Голова немного идет кругом, но я все-таки хочу наконец добраться до клиники и закончить хотя бы с одним делом.

Тем самым, которое для меня теперь совсем не актуально.

Выдыхаю и пытаюсь набросать план на остаток дня, чтобы понимать за что хвататься.

Все-таки я впервые в такой ситуации, и, надеюсь, в последний.

Стараюсь избавиться от эмоций и раскладываю мысли по полочкам — как лекарства в бабушкиной аптечке.

После клиники домой — проверить и привести в порядок документы и заниматься разводом.

Тень от дерева падает на лицо, давая небольшую передышку от солнца.

Ветер наконец шевелит листья, они шепчут что-то — может, утешают.

Но мне не до этого.

Я ловлю такси.

Сажусь на раскаленное сиденье.

Водитель что-то говорит, но я не слушаю — просто называю адрес клиники.

Главное — не думать о нем.

О Леше.

Я еще по старой привычке в мыслях называю его ласково, с любовью.

А он быстро скинул маску.

Как же так получилось, что я так плохо знала любимого?

Как за эти семь лет ни разу не показал своего настоящего лица.

Но мысли предательски возвращаются: его холодные глаза, фраза о сексе с Катькой, которая все еще режет по сердцу.

Сжимаю кулаки.

Ногти впиваются в ладони — боль помогает не расплакаться.

Такси останавливается у клиники.

Я выхожу на раскаленный тротуар.

— Спокойно, — шепчу себе. — Просто зайди, встреться с Натальей Владимировной, попрощайся и уйди.

Но ноги ватные. Сердце колотится.

Сейчас будет сложно. Но — надо.

Я открываю дверь.

В холле пахнет антисептиком и чем-то едким. Знакомый запах, который еще долго будет ассоциироваться с болью.

Делаю шаг вперед. Потом еще один.

Двигаться. Просто двигаться. Шаг за шагом.

Клиника встречает меня холодным блеском стеклянных дверей.

Стильное здание, словно сошедшее с обложки глянца — белоснежные стены, хромированные детали, панорамные окна.

Дорого и стильно.

Раздвижные двери распахиваются передо мной, и в лицо тут же дует прохладный воздух.

Я делаю шаг внутрь — и тут же втягиваюсь в хаос.

Из глубины коридора стремительно движется мужчина.

Темноволосый, широкоплечий, в идеально сидящем темно-синем костюме.

Лицо открытое, мужественное — короткая бородка подчеркивает жесткую линию подбородка.

Серо-голубые глаза, как мартовский лед, горят холодной яростью.

Он идет размашисто, широко размахивая руками. Ладони сжаты в кулаки.

Вокруг него вьются и сопровождают три женщины в белых халатах. Они что-то лепечут, размахивая бумагами:

— Ошибки случаются, человеческий фактор… один раз на миллион! — доносится до меня дрожащий голос, отраженный стенами коридора.

— Я вас засужу! — его голос режет воздух, низкий, хрипловатый от гнева.

Женщины что-то лепечут, потрясая перед ним бумагами.

Но он отмахивается от всего этого, как от назойливых мух.

Резко останавливается, и я вижу, как желваки играют у него на скулах.

Он наклоняется к одной из женщин, в которой я узнаю главного врача клиники и рычит, как лев:

— Просто найдите мне ее! Слышите? Хоть землю ройте, но найдите.

Женщины рассыпаются в уверениях, а я думаю, что такому грозному мужчине и я бы просто поддакивала…

Безотносительно того, что у них случилось и виноваты ли они.

Он словно чувствует мои мысли и поворачивает голову.

Его взгляд скользит по мне — горячий, тяжелый, пронизывающий насквозь, и я вздрагиваю.

Будто током ударило.

Быстро отворачиваюсь, сдуваю выбившийся локон и спешу к стойке регистрации.

— Что здесь происходит? — спрашиваю шепотом, оглядываясь на мужчину.

Он вновь принимается песочить сотрудниц клиники и не смотрит больше на меня.

Регистратор, девушка с безразличным лицом, пожимает плечами:

— Не в курсе. У вас запись?

— Да, к Наталье Владимировне… но я опоздала. Хотела просто попрощаться, если возможно. Может если у нее найдется пара минут? Я не займу много времени…

Девушка точно также безразлично пожимает плечами, словно говорит: мне-то что? Мое дело маленькое — позвоню и спрошу, да и все…

Девушка набирает номер:

— Наталья Владимировна к вам Алиса… — девушка не успевает договорить и даже назвать фамилию, как ее прерывают по телефону.

— Да, хорошо. Немедленно — я поняла. Сейчас передам… — и кладет трубку. — Вас ждут. И просят подойти как можно быстрее.

— Но я только… — начинаю я, смущенная и удивленная.

— Врач настаивает.

За спиной слышу тяжелые шаги.

Мужчина проходит мимо, запах дорогого парфюма с нотками кожи и гнева.

Его жар просто обдает меня так, что я аж мурашками покрываюсь.

— Наталья Владимировна ждет вас, пожалуйста, проходите, — торопит меня регистратор.

Я вздыхаю и иду по коридору к лифтам.

Алиса

Шаги по коридору кажутся слишком громкими даже среди фонящего шума клиники.

С каждым шагом я напрягаюсь все сильнее и сильнее.

Ой, Алиска, да прекрати уже драматизировать!

Будто у тебя впервые не получается.

Я стараюсь себя подбадривать, говорю о том, что в этом посещении ничего, ну совершенно ничего особенного нет…

Но работает это плохо — будто я сама чувствую собственную ложь.

Каждый звук — щелчок каблуков, шорох дверей, чьи-то приглушенные голоса — бьет по нервам электрическим разрядом.

Я сжимаю сумку так, что пальцы немеют. До боли.

Но не замечаю ее.

Просто зайти. Попрощаться. Уйти.

Но стены здесь помнят слишком многое.

Каждая мелочь в клинике: запах спирта, плакат о репродуктивном здоровье, свет ламп дневного освещения — будто наждаком по ране.

Сколько раз я приходила сюда, наполненная безнадегой и почти растоптанная?

Сколько раз заставляла свинцовые ноги передвигаться, а губы растягиваться в вежливой улыбке.

Просто шаг за шагом — не останавливаться. Вперед и вперед…

Было тяжело и невыносимо больно, но я чувствовала поддержку Алексея.

Или верила, что она была?

На меня опять накатывает.

Когда он сдался? В какой момент?

И почему не сказал об этом? Почему не стал даже пробовать поговорить, а сразу пошел налево? По самому подлому пути…

Стискиваю зубы так, что желваки ноют.

Сколько раз я сидела в этой очереди, надеясь, молясь, чтобы на этот раз все получилось?

В голове проносятся все эти разы, когда раз за разом выходила отсюда с пустотой внутри, но с фальшивой улыбкой для Леши и говорила:

— Ничего, в следующий раз…

А он кивал с каждым разом все безразличнее и безразличнее.

Только я, наивная дурочка, не замечала этих мелочей — была сосредоточена на том, чтобы принеси ему ребенка.

Ребенка, который в какой-то момент стал нужным только мне…

А теперь и «следующий раз» не нужен.

Подхожу к двери с табличкой «Наталья Владимировна Игнатьева».

Поднимаю руку — и замечаю, как дрожат пальцы.