Я киваю снова, обнимаю бабушку, провожаю врачей.
Возвращаюсь, снова обнимаю ее — осторожно, будто она стеклянная.
— Ну что ты, как маленькая, — бормочет она, но гладит меня по волосам.
— Ба, как ты? Правда лучше?
— Лучше, доча. Просто… испугалась за тебя.
Она смотрит на меня выцветшими голубыми глазами. Ее голос слаб, и чуть подрагивает.
— Поспи, бабуль.
Я укрываю ее пушистой шерстяной шалью — ее любимой и иду на кухню. Ставлю чайник.
Сажусь на табуретку и закрываю лицо ладонями.
Мне накрывает реакция.
Слишком много всего навалилось на меня за одно только сегодняшнее утро.
Как это все пережить?
Нервы перенапряжены, но я сначала пытаюсь сдержать слезы — не позволяю себе быть слабой, а потом отпускаю…
Плачу тихонечко, выплескивая всю накопившуюся боль.
Стараюсь не громко не хлюпать носом, чтобы не потревожить бабушкин сон.
Чайник сердито свистит, наполняя кухню уютом, но я не поднимаюсь пока не выплакиваю все до последней слезинки.
Наливаю кофе — горький и черный.
Его вкус оседает на языке кислинкой и обволакивает горло.
Эта горечь отрезвляюще приятна.
Выдыхаю и достаю телефон.
Такой подлости, такого циничного удара по моей бабуле от Алексея я не ожидала.
Как, впрочем, и измены.
Мне становится абсолютно понятно, что ни о каком «дружеском расставании» или хотя бы расставании полном достоинства с его стороны речи и не идет.
Уверена, что это не последняя подлость, которую он припас.
Но отступать и сдаваться я не собираюсь — сломать себя я не позволю.
Набираю его номер — он все еще записан у меня как «Любимый».
— Але.
— Послушай, — начинаю я без лишних предисловий, — если ты еще раз себе позволишь себе хотя бы просто поговорить с моей бабушкой…
Этот звонок был скорее импульсивным экспромтом. Желанием показать ему, что он не запугает и не сломит меня… Пригрозить, поругать его за подлость…
Но начав, я поняла — он поймет только грубую жестокую силу, и тут же на ум мне приходит то, что его действительно заденет.
— …я сразу же собираюсь и иду в прокуратуру и налоговую, где и рассказываю все-все что знаю о твоем бизнесе, — и добавляю на кураже блефа. — А знаю я не мало, уж поверь, чтобы ты там себе не думал.
Зловещая тишина воцаряется в трубке.
Поверил или нет?
Самое главное — защитить бабулю от таких подлых и коварных нападок.
— И чего ты хочешь? — его голос сейчас больше всего напоминает змеиное шипение, а я думаю, как могла быть замужем семь лет за человеком, которого оказывается почти не знаю…
11
Алиса
— Я хочу, чтобы ты оставил бабушку в покое, понял? Не звони ей никогда больше!
Алексей молчит.
Только телефонная трубка слегка потрескивает непонятными щелчками, словно я и правда разговариваю со змеей.
— Ну ладно, че ты, — наконец отвечает он. — Ниче я такого ей не говорил, подумаешь… Только сказал, что ты себя нехорошо ведешь, так это же правда… Вот старуху и проняло…
Он никогда особенно не любили мою бабушку.
Относился к ней с безразличием — ну есть и есть.
Был холодно вежлив, приезжал со мной в гости, задавал дежурные вопросы. Терпел.
Сейчас же можно перестать притворяться.
Маски слетают, и гнилая сущность показывается во всей красе.
— Я нехорошо себя веду? — усмехаюсь я нервно, поражаясь такой наглости.
— Ну да. Квартира-то моя. И плевать, что там по бумажкам. Сама прекрасно это знаешь…
— Там вообще-то часть денег вложена моих, если ты забыл, — я стараюсь говорить ровным голосом, но меня опять всю просто трясет.
— Ой, да че там вложено… давай начнем меряться кто сколько и куда вложил. Я на твое здоровье сколько бабок вбухал? А поездки? А шмотки и питание? — чувствуется, как он прям наливается ядовитой злобой. — Хочешь счетик предъявлю?
— Мы были семьей, если тебе вообще понятно значение этого слова. Я тоже все время работала и ни копейки не отложила куда-то в сторону, если хочешь знать…
— Не хочу, Алис. Мне наплевать, ясно? У меня новая есть женщина — не то, что ты — бесполезная. Все, разговор окончен! И если не хочешь меня разозлить по-настоящему — сваливай из квартиры в темпе. Я не хотел с тобой жестко, но больно уж ты меня выбесила таким поворотом…
Он никогда не разговаривал со мной таким тоном. Сейчас же совсем перестал сдерживать себя в выражениях. Но помимо выражений важны эмоции, которые он вкладывает в слова — они просто пропитаны злобой.
Будто он все эти годы только ненависть ко мне растил.
Передо мной два варианта: сдаться или бороться.
И в другое время я бы просто отошла в сторону — я воспитана все-таки не так. Склоки и борьба — это не про меня. Я больше домашняя, спокойная…
Но не в этот раз.
Внутри — огненный яростный вихрь.
Пальцы дрожат, а по спине сбегает капелька холодного пота.
— Это я с тобой не хочу так жестко, — отвечаю ему таким же тоном, — поэтому ты мое предупреждение заруби себе на носу, ясно? Твоего мне ничего не нужно, и деньги за квартиру я тебе со временем выплачу… но если хочешь, можем поделить имущество через суд…
Алексей зловеще смеется, но этот смех больше наигранный — он раздумывает.
Я не сломалась после первого натиска, и ему нужно пересмотреть план.
Как-то интуитивно больше я понимаю, что нельзя давать ему подготовиться.
Нужно как можно скорее решить все спорные вопросы.
— У нас нет детей, если не будешь упрямиться — нас разведут быстро. Сегодня же я подам заявление. Так что у тебя не так много времени на раздумье…
Алексей молчит, и я словно слышу, как вертятся у него в голове шестеренки.
— Я перезвоню тебе… живи пока, хер с ним, — и бросает трубку.
Меня накрывает: руки и ноги дрожат. Я опираюсь о стол и медленно шумно выдыхаю.
Кажется, и на этот раз я отбилась.
Надолго ли?
Делаю еще один глоток остывшего кофе и слышу бабушки слабый голос из комнаты:
— Алисонька…
Бабуля уже проснулась.
И хоть и выглядит еще не совсем хорошо, но уже заметно посвежела.
Я с детства помню эту ее особенность — дремать по десять-пятнадцать минут в обед.
А когда я спрашивала ее почему она не спит подольше, он только смеялась и говорила, что времени нет разлеживаться…
Она всегда что-то хлопотала по хозяйству. Была подвижной и деятельной, только вот в последние годы начала сдавать.
— Бабуль, ты как себя чувствуешь?
Наклоняюсь и целую ее в лоб.
От бабушки исходит приятный, знакомый с детства аромат: накрахмаленного белья, едва уловимых лавандовых духов и чего-то теплого и вкусного.
— Лучше, доча, лучше.
Покряхтывая, она поднимается и садится на диване.
— С Алешей-то все серьезно у вас? Хорошо подумала? Может передумаешь?
Я сжимаю губы — предпочла бы поговорить о чем угодно, только бы не об этом мерзавце.
— Ты уж не молода…
— Ба, мне всего тридцать…
— Я и говорю-то, — бабуля грозно хмурится, и я понимаю, что мне предстоит выслушать очередное нравоучение.
— Ба…
— Я-то уже старая — одной ногой в могиле. Мне бы и умереть спокойнее, зная, что ты замужем и все у тебя в порядке — и семья, и достаток…
— Да какое «в порядке», ба? Ты сама-то веришь во что говоришь? Еще раз говорю: он мне изменяет и из дома гонит, все! Обратного пути нет. А если бы и был — мне с такой сволочь не по пути…
Бабуля хмурится.
— Мне не нравится, когда ты говоришь такие слова.
Повисает тишина, в которой неуютно обоим.
— Но, — начинает она, чуть переведя дух, — ты права. Не нужен нам такой. Зря я тебя все уговариваю, не слушай ты старуху… Просто это все так неожиданно… и он хорошее впечатление всегда производил…
— Ага, — горько усмехаюсь, — в том-то и дело, что только производил…
Мы еще немного болтаем с бабулей, уже не возвращаясь к Алексею.
Я прошу ее не волноваться за меня, и что со мной все будет в полном порядке.
