Он, который с самого начала, с самой первой нашей странной встречи, относился ко мне с такой… бережностью.

Вмешался, когда потребовалась защита.

Приютил, когда я была на грани.

И все это — неся на себе груз какого-то собственного, незнакомого мне горя.

Образ его в моем сознании переворачивается, наполняется новым, глубоким и таким романтичным смыслом.

Сильный мужчина, хранящий верность памяти. Мне вдруг до слез хочется извиниться перед ним. Прямо сейчас.

Достаю телефон. Пальцы дрожат. Что написать?

Как найти такие слова, чтобы не показаться навязчивой, не вторгнуться в его сокровенное одиночество снова?

Закусываю губу, набираю, стираю, снова набираю.

«Я была груба вчера. Прости».

Эти сухие слова явно не передают всей той гаммы чувств и искреннего сожаления, но я не нахожу как сказать больше и тактичнее.

Отправляю. И сердце замирает в груди, будто совершило прыжок в неизвестность.

Открываю навигатор.

До железнодорожной станции — всего два километра через поселок.

После вчерашнего дождя воздух чистый и прозрачный, пахнет мокрой липой и асфальтом.

Идти легко и приятно — словно лечу над землей.

Аккуратные коттеджи с спящими занавесками, идеальные газоны, тишина, нарушаемая только щебетом воробьев.

Этот порядок и покой кажутся продолжением дома Андрея — таким же безупречным и безлюдным.

Вот и станция, маленькая, почти игрушечная.

На перроне стоит старушка с маленькой тележкой и ведерком полным душистой земляники.

Аромат такой, что переносит меня в детство: сладкий, с едва различимо кислинкой и какой-то беззаботностью.

И сама старушка как с картинки: в платьице и с белым платком на голове, сухонькая, словно высушенная солнцем.

Она оглядывается на меня и неожиданно говорит, указывая на землянику:

— Угощайся, внучка.

Мне неловко, но старушка настаивает.

Я пробую несколько ягод — очень вкусно!

— Можно я куплю у вас кулечек? — спрашиваю я и думаю, как обрадуется бабуля такому неожиданному подарку.

Только бы с ней все было хорошо…

Подъезжает электричка, гудок разносится эхом по округе, и этот звук почему-то кажется мне безумно романтичным.

Он будит во мне что-то давно забытое, какую-то странную, сладкую тоску.

Сажусь у окна, и всю дорогу до города смотрю на мелькающие за стеклом дачи и перелески, но вижу только одно лицо — строгое, с усталыми глазами.

И каждая мысль о нем ранит меня сегодня по-новому, колет острым лезвием стыда. Как же я вчера была неприятна и груба, раз он предпочел уехать среди ночи отговорившись бизнесом?

На работе Игорь бросает на меня колючий взгляд, но молчит.

Я ему даже благодарна за это молчание — сейчас мне меньше всего хочется противостоять ему, балансировать на грани.

Я словно еще под впечатлением умиротворяющей тишины.

Чувствую себя отдохнувшей, расслабленной и если бы не жгучие волны стыда, которые время от времени вскипают внутри, то я могла бы назвать себя почти счастливой.

Сажусь за свой стол, отвечаю на письма, делаю вид, что погружена в работу, но сама мыслями там, в том тихом доме.

Мне до боли хочется загладить свою вину. Не просто извиниться, а сделать для него что-то хорошее, теплое, человеческое.

Может быть, чтобы он узнал, понял, что не одинок.

Не знаю…

И вот, не дав себе времени на раздумья, я достаю телефон.

Пальцы сами набирают слова:

«Приглашаю тебя на ужин. Сегодня».

И быстро, пока не передумала, жму «отправить».

Сердце колотится где-то в горле.

Это же так неправильно, так навязчиво!

Я тут же начинаю убеждать себя, что это просто жест вежливости. Всего лишь способ извиниться. Не более того.

Но проходят минуты, часы… Андрей не отвечает.

Ни на первое смущенное сообщение, ни на это, внезапное и отчаянное.

Тишина в ответ громче любого гудка электрички. Оглушающая.

И от этого внутри становится все холоднее и пустыннее.

Алиса

Вечер застает меня за рабочим столом, но мысли уже давно уплыли далеко от отчетов.

Легкость утра окончательно испарилась, растворилась в гнетущей тишине телефона.

Я уже почти убедила себя, что он просто занят — ведь у него действительно есть бизнес, дела, срочные поездки.

Очень хочется в это верить и причина не в моей грубости...

С трудом досиживаю до конца дня и еду в больницу.

Усталость давит на плечи тяжелым грузом, настроение — ниже плинтуса.

Кажется, за весь этот день, проведенный в постоянном внутреннем диалоге и самокопании, я истомилась больше, чем за неделю работы.

А в больнице меня ждет очередной удар.

После вчерашнего улучшения бабушке снова стало хуже. Сердце сжимается в ледяной комок, когда я вижу ее бледное, осунувшееся лицо на подушке.

Лечащий врач, усталый мужчина с потухшим взглядом, отводит меня в сторону.

— Состояние стабильно тяжелое. Консервативное лечение не дает нужного эффекта. Требуется операция.

— Операция? — переспрашиваю я, и голос звучит чужим. — Значит, будем оперировать?

Врач тяжело вздыхает, потирая переносицу.

— Дело в том, что такая операция проводится по квоте. А квота... У нас очередь расписана на месяцы вперед. Очень большая очередь. И состояние вашей бабушки... — он разводит руками, — оно не ждет.

Внутри все обрывается. Месяцы? У бабули нет месяцев!

— Но вы же можете что-то сделать? — в голосе слышится паническая нотка, которую я не могу сдержать. — Как-то ускорить? Может, есть другие варианты?

— Я могу только одно — попросить главного врача вас принять. Он решает вопросы по квотам. Пойдемте, я провожу вас к нему.

Сердце колотится где-то в горле, когда я следую за ним по длинному, пропахшему антисептиком коридору.

В кабинете главврача — дорогой ремонт, строгая мебель и мужчина в белом халате с холодным, непроницаемым лицом.

Он выслушивает меня, молча просматривает историю болезни. Затем откладывает папку в сторону.

— Я понимаю ваше беспокойство, но ситуация стандартная. Квоты распределяются в порядке живой очереди. Вмешаться мы не можем. — его голос ровный, бесстрастный, будто он говорит о погоде.

— Но она не дождется, — почти кричу я, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы.

— Есть один вариант, — он смотрит на меня прямо. — Платная операция. В частной клинике. У нас есть партнеры, мы можем организовать все быстро, в течение нескольких дней. Но нужно действовать немедленно. С каждым днем риски растут.

— А... стоимость? — с трудом выговариваю я, уже зная, что ответ меня уничтожит.

Он называет сумму. Цифра повисает в воздухе, тяжелая, нереальная. У меня таких денег нет. И взять их негде.

Я ничего не говорю. Просто медленно встаю и выхожу из кабинета.

В спину мне летит:

— Немедленно…

Двери закрываются за мной с тихим щелчком, который звучит как приговор.

Иду по коридору, не видя ничего перед собой.

Опустошенная. Раздавленная. Совершенно одна в этом белом, безразличном ко мне мире.

Денег нет. Надежды — тоже.

Пульс бьется в висках тяжелыми, неровными ударами.

Во рту пересохло, словно я наглоталась пыли.

Цифры, которые назвал врач, мерцают перед глазами огненными пятнами. Где можно взять несколько миллионов и быстро? Вот прям сейчас?

Опустошение, холодное и липкое, медленно отступает, сменяясь лихорадочным, почти болезненным возбуждением.

Мозг лихорадочно ищет выходы, перебирает варианты, отбрасывает их один за другим.

Кредит? На такую сумму, без поручителей и с моей кредитной историей? Не дадут.

Или дадут, но слишком поздно.

Друзья? У кого из них есть такие деньги? Да и лучшая моя подруга оказалась предательницей, а остальные — скорее приятельницы и знакомые...

И тогда в голову приходит единственное имя.

От одной мысли становится физически тошно, подкатывает ком к горлу.