Я развернулся и, круша косяки, ввалился в избу. Мария Викторовна что-то крикнула мне вслед — кажется, «Иван, нарушение регламента!», но мне было всё равно. Я несся через горницу, снося табуретки и путаясь в юбках перепуганной Мамани, которая забилась под образа.

В задней комнате Настя прижималась к стене. Перед ней, выставив вперед грязные руки, стоял Митяй. Он уже успел запрыгнуть через окно и теперь жадно тянулся к корзине с клубникой, которую Настя закрывала собой.

— Отдай, девка! — шипел Митяй. — Всё одно сожжем всё! Дай хоть ягодку попробовать перед смертью-то!

Настя молчала, только слезы катились по её чистым щекам.

Я не стал рычать. Я просто шагнул из тени. Митяй обернулся, и его лицо приобрело цвет свежевыбеленной печки.

— Ой… — только и успел выдать он.

Я аккуратно, но очень весомо взял его зубами за шиворот тулупа. Поднял над полом, как нашкодившего котенка, и почувствовал, как во мне закипает не звериная ярость, а… защитник. Я не хотел его загрызть. Я хотел его «уволить». С треском.

Я выставил его в то же окно, через которое он вошел. Только не плавно, а с ускорением. Снаружи раздался глухой удар о сугроб и жалобный стон.

Я обернулся к Насте. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Ванечка… — прошептала она, подходя ближе. — Ты пришел… Ты меня защитил.

Она протянула свою маленькую, теплую ладонь и коснулась моей мохнатой, пропахшей чесноком и лесом морды.

— Храбрый мой… Самый лучший…

И тут произошло странное. В том месте, где её пальцы коснулись моей шерсти, по телу пробежала волна не магического, а какого-то внутреннего жара. Сердце забилось ровно, мощно.

Я глянул на свои лапы в лунном свете, пробивающемся сквозь окно. Моя шерсть — бурая, грязная, медвежья — начала меняться. Прямо на глазах волосок за волоском она наливалась ослепительно белым светом. Не сединой, а цветом чистого, первого снега под солнцем. На загривке засиял настоящий жемчужный блеск.

Магия проклятия, которая должна была держать меня зверем сорок лет, дала сбой. Потому что я только что совершил поступок не ради славы, не ради ленточки, а ради другого человека.

Я почувствовал, что стал… выше. Мощнее. Красивее. Я был всё еще медведем, но теперь я был Медведем с большой буквы. Элитным подразделением.

Настя ахнула:

— Гляди! Ты… ты сияешь, Ваня! Как облако!

Я издал короткий, довольный звук, который уже не был рыком. Это было похоже на низкое «Я за тебя всех порву».

— Иван! — В комнату влетела Мария Викторовна. Она замерла, глядя на мой новый «дизайн». — Ого… Апгрейд системы? Белый медведь в средней полосе России? Это же… это же смена позиционирования! Иван, ты теперь не просто охрана, ты — арктический премиум-класс!

Она быстро оценила ситуацию, увидела открытое окно и заплаканную Настю.

— Поняла. Митяй получил выходное пособие? Молодец. А теперь — на передовую! Савельев перешел к термическому воздействию!

Мы выскочили на крыльцо. Савельев, окончательно потерявший остатки разума от страха и жадности, зажег факел.

— Жги её! Жги ведьму! — орал он, замахиваясь, чтобы швырнуть огонь в сторону нашей теплицы.

Мужики за его спиной замерли. Вид огромного, сияющего белым светом медведя, вышедшего из дома, парализовал их волю окончательно.

— Стой, Савелий! — Мария Викторовна шагнула к краю ступенек. — Бросишь огонь — и твоя жизнь превратится в один сплошной кассовый разрыв! Гляди! Даже дикая природа осознала бесперспективность твоего поведения! Мой Иван сменил имидж на ангельский, а ты всё с кочергой прыгаешь!

Савельев взвизгнул:

— Врешь! Не возьмешь!

Он швырнул факел. Огненная дуга прорезала ночное небо, целясь прямо в слюдяное окно «Зимней Сказки». Настя закричала, я рванулся вперед, готовый ловить пламя зубами…

Но огонь не долетел.

Внезапно, откуда-то со стороны леса, налетел резкий, ледяной порыв ветра. Он не просто подул — он ударил, как невидимая стена. Факел погас в воздухе мгновенно, превратившись в обычную палку, которая бессильно ткнулась в сугроб.

Температура упала так резко, что у мужиков во дворе мгновенно заиндевели бороды.

А на нашем новом заборе, на свежих досках, которые вчера прибивал Иван, начал стремительно нарастать иней. Он ложился не просто узорами. Кристаллы складывались в четкие, огромные буквы.

Мария Викторовна выхватила из кармана свою печать. Та сияла так ярко, что осветила весь двор голубым пожаром.

— Входящий звонок, — прошептала она, и в её голосе я услышал торжество. — Фитолампа на связи.

Я посмотрел на забор. Там, сверкая в свете звезд, красовалась надпись:

«КТО ОБИДИТ МОЮ КЛУБНИЧНУЮ ЛЕДИ — СТАНЕТ ЧАСТЬЮ ВЕЧНОЙ МЕРЗЛОТЫ. ВЕЛЕМИР».

Савельев выронил кочергу. Она звякнула о замерзшую грязь, и этот звук стал финальной точкой в собрании кредиторов.

— Морозко… — прошелестело в толпе. — Сам Морозко за неё…

Мужики начали пятиться, бросая вилы и косы. Через минуту двор опустел. Только Савельев стоял, вмерзнув валенками в лужу, которую сам же и натоптал, и мелко дрожал.

Я подошел к нему. Медленно. Пафосно. Навис своей белой, сияющей тушей и тихонько… дунул ему в затылок.

Савельев издал звук, похожий на писк задавленной мыши, выпрыгнул из валенок и в одних портянках припустил по улице так, что за ним только снежная пыль столбом стояла.

Мария Викторовна прислонилась к дверному косяку и громко выдохнула.

— Ну вот. Кризис ликвидности преодолен силами высшего руководства. Иван, Настя — молодцы. Бонус в виде двойной порции блинов подтверждаю.

Она посмотрела на печать в своей руке, потом на темный лес.

— Спасибо, партнер, — прошептала она. — Своевременное вмешательство. Но за поцарапанный забор я тебе всё равно выставлю счет.

Я лег на пороге, положив голову на лапы. Шерсть моя продолжала светиться, согревая Настеньку, которая присела рядом. Я чувствовал себя не просто медведем. Я чувствовал себя частью чего-то великого.

Сказка, может, и была про Морозко, но Хозяйка здесь была одна. И я был горд тем, что работаю на неё.

Завтра будет новый день. Будет стройка, будет прибыль. Но сегодня… сегодня я впервые за всю жизнь понял, что значит быть Человеком. Даже если на тебе временно надета очень дорогая белая шуба.

Техподдержка на проводе: Wi-Fi на блюдечке

Запах в избе стоял такой, что любой уважающий себя вампир самоаннигилировался бы еще на подлёте к забору. Смесь концентрированного чеснока, жженой магической серы и ядреного перегара Савельева, который всё еще витал в сенях, создавала неповторимый букет «Победа агронома над здравым смыслом».

Я стояла посреди горницы, пытаясь оттереть руки от розовой липкой кашицы — остатков моего самодельного антивируса. Тело Марфуши гудело, как трансформаторная будка в час пик.

— Так, ассистент, заводи силовые структуры в ангар, — скомандовала я, кивнув Насте.

Настенька, всё еще бледная, но уже не дрожащая, робко потянула Ивана за край его новой, ослепительно белой и подозрительно чистой шерсти. Медведь-Иван, заходя в избу, едва не вынес дверной косяк плечом. Его новая «арктическая» версия была раза в полтора мощнее старой бурой туши. Шерсть на его загривке продолжала мягко светиться, освещая углы комнаты лучше любой керосинки.

— Ваня, припаркуйся у печки, — я критически осмотрела нашего СБ-шника. — Копоть на ухе. Настя, проведи техническое обслуживание меха, бренд должен сиять. И ленточку, ленточку поправь, она теперь — часть нашего корпоративного стиля.

Иван-медведь издал звук, похожий на вздох человека, которого только что заставили надеть тесные туфли, но послушно ухнулся на пол. Маманя, до этого момента изображавшая предмет мебели под иконами, вдруг подала голос:

— Марфушенька… ягодка… А медведь-то… он теперь всегда такой будет? Белый? Это ж… это ж не по-людски. В наших лесах такие не водятся, засмеют соседи, скажут — плесенью пошел.