— Сорок сантиметров, Иван. Это не половина, это статистическая погрешность. Углубляемся. И не жалуйся, физический труд облагораживает. Ты сейчас проходишь курс интенсивной терапии от лени.

В этот момент со стороны улицы послышался скрип полозьев и знакомое хриплое покрикивание. К нашим воротам подкатили сани, запряженные старой лошадкой, которая выглядела так, будто помнила ещё сотворение этого мира. На санях, гордо восседая на куче каких-то деревянных конструкций, ехала Настенька. Рядом с ней сидел Семён — местный возница, мужичок мелкий, вороватый, но за копейку способный вывезти даже секреты из боярской думы.

— Сестрица! — Настя спрыгнула с саней, сияя чистым лицом и румянцем. — Привезла! С трудом, но вытребовала!

Я подошла к саням, оценивая «улов». Семён уныло жевал ус, глядя на меня с опаской.

— Вот, Марфушенька, — Настя указала на груду старых оконных рам. — Савельев-купец сначала и слушать не хотел. «Хлам, — говорит, — не отдам, самому пригодится». А я ему, как ты учила: «Дядя Савелий, — говорю, — зачем вам хлам, на который налог на имущество капает (не знаю, что это, но он испугался!), когда можно его обменять на почет и уважение? И на первую корзину ягод, каких свет не видывал». Он посмеялся сначала, а потом глянул на меня… и отдал. За две ленты твои старые и обещание.

— Настя, — я искренне восхитилась, — ты просто гений переговоров. Прямо акула снабжения. Семён, разгружай аккуратно. Если хоть одно стекло треснет — вычту из оплаты за прогон.

— Да уж куда аккуратней, Марфут… тьфу ты, барыня, — пробурчал Семён, начиная выкладывать рамы на снег. — Только скажи: на кой тебе это битье? Конуру собачью стеклить собралась?

— Это стратегический объект, Семён. Будущее этой деревни, — я обернулась к Ивану.

Тот стоял, опершись на лом, и во все глаза смотрел на Настю. А точнее — на полуголого себя в отражении её восхищенного взгляда. Настенька, увидев Ивана в одной рубахе, посреди сугробов, густо покраснела и уставилась в свои валенки.

— Иван! — гаркнула я. — Прекрати играть мускулами перед отделом снабжения! Лом сам себя в землю не воткнет!

Иван вздрогнул, схватил инструмент и с удвоенной силой вгрызся в грунт. Кажется, присутствие Настеньки подействовало на него как ведро энергетического напитка.

Тут из избы, кутаясь в три платка, выплыла Маманя. В руках она держала поварешку, которой размахивала как жезлом верховного жреца.

— Ой, батюшки! Ой, погубила парня! — заголосила она, увидев полураздетого Ивана. — Марфушенька, ты чего творишь-то? Он же ж простудится, он же ж помрет! Кто ж на калечном-то жениться… тьфу, кто ж его в мужья возьмет⁈ Гляди, пар из него идет, как из бани! Ванечка, сынок, бросай железку, иди поешь, я блинцов напекла!

Иван на секунду замер, соблазненный запахом блинов, но я вовремя вставила свое веское слово:

— Маманя, отставить несанкционированное кормление личного состава! — я преградила ей путь. — Иван находится в режиме «интенсивного роста компетенций». Если он сейчас поест, его кровь уйдет в желудок, а мне она нужна в мышцах. Хотите, чтобы он стал сильным и волевым? Не мешайте производственному процессу.

— Да какой процесс, иродка ты эдакая! — Маманя попыталась прорваться к «объекту». — Он же переломится! Гляди, руки-то дрожат!

— Это не дрожь, маманя, это вибрация успеха, — я отобрала у неё поварешку. — Идите, лучше проверьте, как там Зорька. Ей овес положен по штатному расписанию. А Иван получит еду только тогда, когда четвертая свая встанет в уровень. Это закон рынка.

Маманя ушла, причитая на всю деревню, что её дочь — ледяное чудовище, а Ванечку «приворожили каторжным трудом».

К вечеру, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в тревожный алый цвет, двор преобразился. Четыре мощных дубовых столба торчали из земли, вбитые на совесть. Иван, абсолютно изможденный, сидел на одном из них, едва переводя дух. Рубаха его промокла насквозь, лицо было испачкано землей, но в глазах… в глазах горел непривычный огонь. Огонь человека, который сделал то, что считалось невозможным.

Я подошла к нему, критически осмотрела работу. Столбы стояли ровно. Уровень выдержан почти идеально — глазомер у Ивана оказался лучше, чем я ожидала.

— Неплохо, подрядчик, — я кивнула, стараясь не выдать удовлетворения. — Для первого релиза — приемлемо. Завтра переходим к монтажу каркаса.

Иван поднял на меня тяжелый взгляд.

— Сделал… — прохрипел он. — Видала? Микуле передай… что я… это…

— Микула сам увидит, когда у нас тут всё зацветет, — я протянула ему тулуп. — Одевайся. Иди на кухню. Настя тебе миску каши с двойным салом приготовила. Заслужил. Сегодня ты выполнил дневную норму на сто десять процентов.

Иван медленно поднялся, накинул тулуп. Его шатало, но он старался идти твердо. Проходя мимо Настеньки, он неловко кивнул ей, и та снова покраснела, провожая его взглядом, полным… ну, скажем так, не только сестринской заботы.

Я осталась во дворе одна. Тишина опускалась на деревню вместе с сумерками. Я подошла к одной из свай, коснулась шершавого дерева. Оно было холодным, но земля вокруг него словно пульсировала.

Я посмотрела на окно избы. Там, за чистым стеклом, на стене всё еще светились угольные линии чертежа. Мне показалось, что они стали ярче, переливаясь магическим голубым светом.

— Половина дела сделана, Мария Викторовна, — прошептала я сама себе. — Кадры зашевелились, инфраструктура заложена. Завтра вводим в эксплуатацию магический подогрев. Главное, чтобы Вечный Лед не выдал ошибку доступа.

Я вдохнула морозный воздух. Пахло сосной, успехом и совсем немного — грядущими проблемами. Но это были приятные проблемы. Профессиональные.

Сказка строилась. И в этой сказке я наконец-то чувствовала себя на своем месте — генеральным директором собственного будущего.

Я зашла в дом, и в ту же секунду из угла, где стоял сундук, донесся короткий, ясный звон. Словно Морозко там, в лесу, одобрительно стукнул посохом, предвкушая продолжение банкета.

(от лица Морозко)

Ледяной экран и первое «Ого!»

В Тронном зале Ледяного дворца тишина была такой густой, что её можно было резать ножом, если бы, конечно, в этом царстве вечного абсолюта нашёлся хоть один столовый прибор, не прилипающий к пальцам намертво.

Я, Велемир, Хозяин Зимы и Великий Морозко, сидел на своём престоле, вытесанном из цельной глыбы арктического льда тысячу лет назад. Трон был величественным, холодным и… чертовски неудобным. Впрочем, за последние несколько веков я привык к тому, что величие редко сочетается с комфортом, а вечность пахнет исключительно озоном и скукой.

Мои верные слуги — снежинки-шептуны — копошились у подножия, пытаясь развлечь своего господина. Глупые создания. Они выстраивались в сложные геометрические фигуры, изображая то фракталы, то созвездия, то (совсем уж обнаглев) схематичный портрет Бабы Яги.

— Брысь, — лениво скомандовал я, и морозный бас эхом пролетел под сводами, заставив ледяные люстры мелодично вздрогнуть. — Уймитесь. Ваша симметрия нагоняет на меня тоску, сравнимую разве что с ледниковым периодом.

Снежинки испуганно рассыпались, превратившись в обычную позёмку на полу. Я вздохнул, и из моей окладистой бороды вылетел сноп искр.

Скука — вот мой истинный враг. В тринадцатом веке всё было как-то бодрее: то набеги, то герои в поисках бессмертия, то девицы, которые хотя бы умели падать в обморок от одного моего взгляда. А нынешние? Тьфу. Мелкие, суетливые, верят в приметы, но не верят в силу.

Хотя… одна всё же выбивалась из общего ряда.

Я вспомнил ту девицу под ёлкой. Марфутку. Толстощекая, размалеванная свеклой так, будто её лицо — поле боя за урожай корнеплодов. Хамка. Вместо того чтобы дрожать и молить о пощаде, она принялась делать… как она это назвала? «Берпи». Прыгала по сугробам, критиковала мою ель за плохую аэрацию и требовала «бонусов».

Я хмыкнул, потирая колено. Наглых я не любил, но эта была… забавной аномалией.