Агротехника выживания в условиях экстремального корпоратива

Холод пробирался не снаружи, а словно рождался где-то в недрах организма, в районе поясницы, которой я, очевидно, прижалась к чему-то ледяному и шершавому. Во рту стоял отчетливый, вяжущий привкус сырой древесины и… ореховой шелухи?

Я дернула челюстью. Раздался хруст, от которого завибрировали даже коренные зубы. Язык автоматически отделил твердое от мягкого, и я, не открывая глаз, сплюнула ошметки скорлупы влево.

Так. Стоп.

Я попыталась восстановить хронологию событий. Последнее, что помнила моя оперативная память — банкетный зал «Agro-Expo 2024». Мы отмечали закрытие сезона и мой личный триумф: сорт клубники «Сладкая королева» взял золото в номинации «Лучшая зимостойкость». Было шампанское? Было. Был тот навязчивый поставщик удобрений, который пытался напоить меня какой-то крафтовой настойкой на кедровых орехах? Кажется, тоже был.

Неужели я настолько потеряла бдительность, что уснула в фотозоне? Там как раз стояли декоративные елки и искусственные сугробы из синтепона.

Я разлепила один глаз. Ресницы слиплись, словно их намазали клеем ПВА.

Передо мной, насколько хватало взгляда, простиралась белая, искрящаяся под низким солнцем равнина. Снег. Много снега. Очень много натурального, черт побери, снега. Это был не синтепон. Синтепон не пахнет озоном и не заставляет нос моментально терять чувствительность.

Я сидела под огромной, разлапистой елью. Нижние ветки, тяжелые от снежных шапок, лежали на земле, создавая подобие шалаша. Но уютным этот шалаш не был. Было холодно так, что зуб на зуб не попадал.

— Ну, Семеныч, — прохрипела я, обращаясь к невидимому организатору банкета. Голос звучал странно: грубее, ниже и как-то… визгливее? — Ну удружил. Выключи кондиционер, скотина! У нас в договоре аренды прописана температура плюс двадцать два!

Тишина. Только где-то вдалеке каркнула ворона, да с ветки упал ком снега, угодив мне прямо за шиворот.

Я взвизгнула и подскочила. Точнее, попыталась подскочить. Тело, обычно послушное и натренированное годами работы на грядках и в теплицах, вдруг оказалось неподъемным. Я глянула вниз и обомлела.

На мне было надето всё. Вообще всё.

Какой-то необъятный тулуп из овчины, пахнущий старым бараном, который умер своей смертью еще при царе Горохе. Под ним — яркая, вырвиглазная душегрея, расшитая бисером. Дальше — юбка. Еще юбка. И еще одна. Я чувствовала себя капустой, которую забыли убрать с поля до заморозков. На ногах — валенки. Огромные, подшитые кожей, твердые как камень.

Руки… Я вытянула перед собой руки. Пухлые, с ямочками на костяшках, пальцы были унизаны дешевыми перстнями со стекляшками. Ногти короткие, обгрызенные.

— Это что за бодипозитив? — прошептала я, ощупывая себя. — Где мои фитнес-часы? Где мои мозоли от секатора?

Рука сама собой нырнула в карман тулупа, нащупала там горсть чего-то твердого. Орехи. Лещина. Я достала один, поднесла к глазам.

— Мелкий, — констатировала я автоматически, включив режим агронома. — Скорлупа пятнистая, признаки грибкового поражения. Влажность явно выше нормы. Фуфло, а не орех. Третий сорт — не брак.

И тут же, помимо моей воли, рука сама собой поднесла орех ко рту. Хрясь! Челюсти сомкнулись с силой гидравлического пресса. Я даже пискнуть не успела, как скорлупа разлетелась в мелкие щепки.

— Тьфу ты! — Я выплюнула труху на снег. — Горько. И сухо. Я же говорила — пересортица. Кто вообще поставляет фундук в скорлупе на вип-фуршет? Это же моветон! Зубы сломать можно, а у меня виниры…

Стоп. Я провела языком по зубам. Свои. Родные. Крепкие, широкие, как забор из штакетника. Никакой керамики.

Паника, холодная и липкая, как подтаявшая медуза, начала подниматься откуда-то из желудка. Я попыталась вскочить, но гравитация в этом странном месте работала с двойным коэффициентом. Тулуп весил тонну. Юбки путались в ногах, создавая эффект стреноженной лошади.

— Эй! — крикнула я в гулкую пустоту леса. — Организаторы! Слышите? Шутка затянулась! Где выход на парковку? У меня такси ждет, счетчик тикает!

В ответ — только скрип деревьев. Лес стоял стеной. Настоящий, вековой бор. Корабельные сосны уходили макушками в небо, ели смыкали мохнатые лапы, закрывая солнце. И тишина. Такая плотная, ватная тишина, какой не бывает в городе даже ночью. Ни гула трассы, ни музыки, ни пьяных воплей коллег, обсуждающих квартальный отчет.

Только мороз. Он кусал за щеки, щипал нос и пробирался под подолы моих многочисленных юбок с настойчивостью налогового инспектора.

— Ладно, — выдохнула я, выпуская облачко пара. — Спокойно, Маша. Без паники. Это квест. Реалистичный, дорогой квест с полным погружением. Видимо, генеральный решил не скупиться на тимбилдинг. «Выживание в дикой природе». Ну, спасибо, Петр Алексеевич.

Сверху раздался подозрительный треск.

Я задрала голову, щурясь от яркого света. Верхушка ели, под которой я сидела, дрогнула. Посыпалась хвоя, шишки и, конечно же, очередная порция снега.

— Да вы издеваетесь⁈ — взвизгнула я, стряхивая сугроб с плеча. — У меня же укладка! Вы знаете, сколько стоит салон в праздники? Я на вас в суд подам за порчу имущества!

И тут он появился.

Спрыгнул с ветки, как перезрелая шишка, прямо в сугроб передо мной. Дед.

Классический такой Дед Мороз из бюджетного утренника. Шуба синяя, бархатная, но видно — поношенная, кое-где молью битая. Шапка набекрень. Борода белая, густая, но какая-то всклокоченная, будто он в ней спагетти ел. А в руках — посох. Деревянный, сучковатый, выглядит тяжелым.

— О, аниматор, — буркнула я, не впечатлившись. — Наконец-то. Слышь, дед, давай без прелюдий. Где тут пункт обогрева? У меня ноги в этих… валенках… уже чувствительность теряют.

Дед выпрямился, стукнул посохом о землю так, что гул пошел по ногам. Глаза у него были странные — ледяные, колючие, совсем не добрые. Видимо, вжился в роль по системе Станиславского.

Он набрал в грудь воздуха, раздулся, как индюк, и пророкотал басом, от которого с соседней березы ворона упала:

— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

Я скептически осмотрела его с ног до головы, достала из кармана очередной орех (руки сами тянулись, нервное, видимо) и щелкнула им.

— Сценарий устарел, отец, — ответила я, выплевывая скорлупу в сторону его красных сапог. — Ты бы хоть репертуар обновил. Двадцать первый век на дворе, а ты всё «девица» да «красная». Я, между прочим бизнесвумен, хозяйка агрофермы «Сладкая ягода». Ко мне по имени-отчеству надо.

Дед поперхнулся. Его кустистые брови, похожие на два заснеженных куста, поползли вверх.

— Чего? — переспросил он, растеряв весь пафос. — Какая еще ягода зимой? Ты, девка, умом тронулась от стужи?

— От стужи я тронусь, если ты, старый пень, не перестанешь тут спектакль ломать, — я попыталась встать, опираясь спиной о ствол ели. Тулуп скрипел, но поддавался. — Давай, веди к автобусу. И выключи ветродуйку! Реально дубак! У нас по договору плюс двадцать два в помещении должно быть!

— Плюс двадцать два? — Дед прищурился. В его глазах мелькнул недобрый огонек. — Жарко тебе, значит? Ну-ну…

Он вдруг сорвался с места и начал бегать вокруг ели. Быстро так, резво для пенсионера. Посохом стучит, снегом кидается. Ветер поднялся такой, что у меня перехватило дыхание. Елки заскрипели, застонали. Мороз ударил с новой силой — аж до костей пробрало, будто меня жидким азотом облили.

Я почувствовала, как немеют пальцы ног. Нос, кажется, уже превратился в сосульку.

— Так, — пробормотала я, стуча зубами. — Это уже не смешно. Спецэффекты на уровне, конечно, но техника безопасности нарушена грубейшим образом. Гипотермия первой стадии: озноб, побледнение кожных покровов. Если сейчас не согреюсь — замедлится метаболизм.

Что делает агроном, когда замерзает в поле? Правильно. Двигается.