Я подошла к горе картофеля. Нагнулась, ткнула пальцем в клубень. Тот поддался, превращаясь в склизкое пюре.

— Катастрофа, — констатировала я. — Процент брака превышает все допустимые нормы. Мусор, а не картофель. Настя, считай нормальные мешки.

Настя принялась деловито пересчитывать, а я двинулась дальше.

— Так, морковь… — Я вытянула из песка вялый, сморщенный корнеплод. — Выглядит как мотивация Ивана в понедельник утром. Никакого тургора. Содержание витаминов стремится к нулю. Это не еда, это гербарий.

— Да чего ты, Марфушенька? — Маманя подала голос из угла, где она пыталась спрятать какую-то корзину. — Хорошая ж морковка! В суп пойдет, зажарится — и не видать.

— В бизнесе «не видать» не работает, маманя. В бизнесе работает качество. — Я подошла к бочке, от которой исходил запах, способный сбить с ног летящего воробья. — А это что за химическое оружие?

Я заглянула внутрь. Там, в мутном рассоле, плавали неопознанные объекты сероватого цвета.

— Огурчики… — пискнула Маманя. — С того года еще… Подзакисли малёк, но если с лучком да с маслицем…

— Это не огурчики. Это биологическая угроза, — я решительно накрыла бочку крышкой. — Вскрывать только в костюме химзащиты. На утилизацию.

Чем дальше мы продвигались по погребу, тем мрачнее становилось моё настроение. Моя внутренняя Мария Викторовна уже рисовала график падения прибыли, и кривая уходила куда-то в центр Земли. Муки — два мешка, и те с жучками. Крупы — на донышке. Масла — один горшок.

— Итого, — я выпрямилась, отряхивая руки от пыли. — Входящие остатки на зимний период: критический дефицит базовых продуктов. Срок до кассового разрыва — то есть до того момента, когда нам придется грызть ножки стола — примерно три недели, если растягивать.

Маманя зашмыгала носом. Настя смотрела на меня с тихим ужасом.

— А теперь, — я прищурилась, глядя в самый темный угол, заваленный старыми рогожами. — Что там скрыто за этой декоративной инсталляцией? Маманя, отойдите.

— Ой, да там хлам один! — Маманя попыталась перегородить мне дорогу своими необъятными габаритами. — Железки старые, тряпье… Не ходи туда, доченька, там крысы злые!

— С крысами я договорюсь, я в прошлом мире с аудиторами работала, — я решительно отодвинула мать и сорвала рогожу.

Там стояли три крепких сундука, обитых железом. Но в отличие от подарка Морозко, эти были земными, дубовыми. Я дернула крышку одного из них.

Внутри, переложенные сухой лавандой, лежали горы ткани. Я выхватила первый попавшийся предмет. Это был кокошник, усыпанный фальшивым жемчугом размером с голубиное яйцо, и парчовый сарафан такого ярко-розового цвета, что у меня на секунду заболели глаза.

— Это что? — спросила я ледяным тоном.

— Красота… — выдохнула Маманя, и её глаза заблестели. — Для тебя же, ягодка! На лето припасла, чтоб бояре, как увидят тебя на гулянье, так и падали штабелями! Шелка индейские, жемчуга заморские! Всю выручку за прошлый год на них спустила!

Я медленно опустила сарафан обратно. В голове щелкнул калькулятор.

— Всю выручку? — переспросила я шепотом. — Вы потратили оборотные средства на наряды? Маманя, на эти деньги можно было купить две коровы! Или три тонны отборного сена! Или нанять бригаду для ремонта крыши! А вы купили… гламур?

— Так ведь девице без красы нельзя! — Маманя ударилась в слезы. — Настеньке-то обноски, а тебе — всё самое лучшее! Чтоб прынцессой была!

— Прынцесса — это социальный статус, а не количество бисера на голове! — я захлопнула сундук с таким грохотом, что сверху посыпалась земля. — Объявляю банкротство гламура. Эти сундуки — наш резервный фонд. Если прижмет, будем менять жемчуг на муку. А пока…

Я повернулась к Насте. Та стояла, прижав руки к груди.

— Настя, у нас есть план «Зорька один-ноль». Помнишь, я говорила про теплопотери в сарае?

— П-помню, сестрица.

— Завтра достаем старые, самые дырявые сарафаны из этих сундуков. Те, что не жалко. Будем перешивать их в попоны для коровы. Зорька теперь будет самой модной невестой в стаде, зато не замерзнет. Утепляем стойло парчой, если на мох денег нет. Тепло для коровы — это инвестиция в ликвидное молоко. Это понятно?

— Понятно, — прошептала Настя, и в её глазах мелькнула искорка смеха. — Зорька в жемчугах… Ох и смеху-то будет в деревне.

— Пусть смеются, — отрезала я, поднимаясь по лестнице обратно в тепло избы. — Смеется тот, у кого в марте будет сметана, а не пустые щи.

Поздно ночью, когда изба наполнилась мерным храпом Мамани и тихим дыханием Насти, я не могла заснуть. Тело ныло от непривычной нагрузки, а мысли роились, как пчелы в разоренном улье. Я сидела на лавке у окна, глядя на сундук Морозко.

В темноте он больше не казался просто куском кованого железа. От него исходило мягкое, пульсирующее голубое свечение. Оно не было холодным — скорее, загадочным.

Я подошла ближе. Сундук не гудел, как днем. Он… дышал. Мягко, ритмично.

Я осторожно положила ладонь на ледяную крышку. И замерла. Лед под моей рукой не обжигал холодом. Он был теплым. Живым. Словно под слоем вечной мерзлоты билось горячее сердце.

Вдруг из глубины сундука донесся звук. Тонкий, едва слышный треск. Так трескается лед на реке весной, или… так проклевывается семечко, разрывая плотную оболочку.

Я прижалась ухом к металлу.

Внутри сундука отчетливо слышался шорох растущей зелени. А потом… тонкий, нежный запах земляники снова заполнил горницу, вытесняя запах дыма и старой пыли.

Сундук мерцал в такт моему сердцу.

— Ты не просто холодильник, — прошептала я, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Ты — магический вегетарий. Ты — мой главный производственный цех.

Я посмотрела на свои руки в лунном свете. В этом мире не было электричества, не было интернета, не было удобрений «Агрикола». Но здесь была магия, которая откликалась на моё прикосновение. И здесь была я — женщина, которая знала, как заставить землю плодоносить.

— Ну, Морозко… — улыбнулась я, глядя на заиндевевшее окно. — Посмотрим, кто из нас лучший агроном.

В углу сундук выдал короткий, довольный вспых голубого света и затих. Но я уже знала: завтра утром всё изменится. Режим адаптации закончен. Начинается фаза активного роста.

Я легла на лавку, и впервые за долгое время мне было по-настоящему тепло. Сказка перестала быть враждебной средой. Она начала превращаться в мой личный бизнес-проект. И я была намерена сделать его прибыльным.

Секрет «ледяного ящика» и разочарование Мамани

Проснулась я не от звонка будильника и не от нежных солнечных лучей, а от того, что чье-то тяжелое, прерывистое дыхание обдавало мне макушку запахом вчерашнего лука и неистового ожидания. Стоило мне разлепить веки, как я уткнулась взглядом в монументальную фигуру Мамани. Она нависала над лавкой, сжимая в одной руке засаленный молитвенник, а в другой — тяжелый кухонный нож, которым обычно пластала свинину. Глаза её горели лихорадочным блеском мелкого инвестора, который только что заложил квартиру в надежде на «крипту».

— Проснулась, ягодка! Проснулась, прынцесса моя! — прошептала она так громко, что с потолка посыпалась труха. — Пора, Марфушенька! Душа уже не на месте, всю ночь под ребрами кололо. Слышь, как гудит? Прямо зовет!

Я приподнялась на локте, чувствуя, как затекшие мышцы Марфушиного тела отзываются недовольным скрипом. В избе было непривычно чисто (вчерашний «клининг» не прошел даром), но всё равно зябко. Однако от сундука в углу исходило не просто холодное веяние, а отчетливая, мощная вибрация. Он пульсировал мягким голубоватым светом, и — клянусь своими несостоявшимися патентами на клубнику — аромат садовой земляники в горнице стоял такой, будто здесь только что открыли филиал джемового завода.

Настенька сидела у печки, сжавшись в комок. В её взгляде читался священный ужас. Для неё этот сундук был порталом в преисподнюю, не меньше.

— Маманя, уберите холодное оружие, — я зевнула, потягиваясь. — Вскрытие будем проводить цивилизованно. Настя, воды подай. Умыться надо.