Она засмеялась, бросила взгляд на Игниса — он стоял в стороне с кружкой, и в его глазах было что-то тёмное, нечитаемое. Но он чуть заметно кивнул: иди.

Она пошла танцевать.

Сначала было весело. Ветер в волосах, быстрые шаги, смех, вихрь огней и лиц. Парень — здоровенный рыжий детина по имени Яков — кружил её так, что мир летел кувырком. Но потом его руки стали задерживаться на её талии чуть дольше нужного, а взгляд — слишком откровенным.

— Майра, а я и не знал, что ты такая… — начал он, наклоняясь ближе.

— Руки убрал, — раздался низкий, спокойный голос прямо над ухом.

Яков дёрнулся и чуть не выпустил Майру из рук. Рядом стоял Игнис. Он не кричал, не угрожал. Просто стоял, и от его взгляда у здоровенного кузнеца, похоже, подкосились колени.

— Я… это… мы просто танцевали, — залепетал Яков, пятясь.

— Танцевали, — согласился Игнис. — А теперь танец закончился.

Он протянул Майре руку. Она, всё ещё тяжело дыша после танца, вложила в неё свою ладонь. Его пальцы сжались, горячие и надёжные.

— Пойдём, — сказал он, и в его голосе звучало что-то, от чего у неё по коже побежали мурашки.

Он не спрашивал, куда. Он просто увлёк её за собой, прочь от костров, от музыки, от толпы. К краю деревни, туда, где стояли тёмные хозяйственные постройки.

— Гарри… — начала она, но он остановился в тени большого стога сена, резко развернул её к себе и впился в губы поцелуем.

Это был не нежный поцелуй. Это был собственнический, жадный, голодный поцелуй. Его язык вторгся в её рот, требуя, забирая. Она застонала, вцепляясь в его рубашку, отвечая с той же страстью. Его руки сжали её талию, приподнимая, прижимая к себе так, что она почувствовала его возбуждение — твёрдое, требовательное.

— Я смотрел, как этот придурок лапает тебя, — выдохнул он ей в губы, — и хотел убить его на месте.

— А я смотрела, как на тебя пялились те девицы, — ответила она, задыхаясь, — и хотела выцарапать им глаза.

Он усмехнулся — коротко, довольно.

— Мы оба сумасшедшие.

— Да. — Она потянулась за новым поцелуем. — Но мне это нравится.

Они целовались, прижавшись друг к другу в тени стога, забыв обо всём на свете. Его руки уже задирали подол её платья, когда вдалеке раздался голос:

— Майра! Майра, ты где?

Кэл.

Они замерли. Игнис выругался сквозь зубы. Майра прижалась лбом к его груди, пытаясь отдышаться.

— Идём, — шепнул он, беря её за руку. — Надо уходить.

— Куда?

Вместо ответа он потащил её дальше, в темноту между сараями. Голос Кэла звучал всё ближе, и Майра понимала: если брат найдёт их вот так, растрёпанных, с покрасневшими губами, подозрения только усилятся.

— Сюда, — Игнис толкнул какую-то дверь, и они оказались внутри небольшого сарая.

В этот момент с неба упала первая тяжёлая капля. Потом вторая. И вдруг дождь хлынул стеной — тёплый, осенний, внезапный ливень, который вмиг превратил праздник в хаотичное бегство. Люди с визгом и смехом бросились врассыпную, прячась под навесы, в дома, в таверну.

Рука Игниса вдруг обхватила Майру за локоть.

— Бежим, — коротко сказал он, и потянул её не к таверне, где уже толпились люди, а в сторону, к краю деревни, где стояли хозяйственные постройки.

Они промчались по мокрой, темнеющей улице, спотыкаясь о разбросанные в панике скамейки. Дождь хлестал по лицу, мгновенно промочив одежду насквозь. Он не отпускал её руку ни на секунду, и даже сквозь холодный ливень его ладонь была горячей. Игнис распахнул дверь первого попавшегося небольшого сарая — видимо, дровяного или сенного — и втолкнул её внутрь, а сам нырнул следом, захлопнув дверь.

Они стояли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу в темноте. Снаружи шумел дождь, а здесь, в этой тесной, пахнущей деревом и пылью клетушке, было слышно только их дыхание и бешеный стук сердец.

— Ты как? — спросил он, проводя ладонью по её мокрой щеке.

Вместо ответа она привстала на цыпочки и сама впилась в его губы.

Тишина. Гул дождя по крыше был приглушённым, утробным. Внутри пахло старым деревом, пылью, сушёной мятой и мышами. Через щели в стенах и под крышей пробивались лучики света от далёких фонарей праздника, выхватывая из темноты грубо сколоченные полки, старые бочки и клубы пыли, танцующие в воздухе.

Они стояли, тяжело дыша, вода с них стекала на земляной пол. Майра откинула с лица мокрые пряди и расхохоталась — от нелепости, от адреналина, от того, что они промокли как мыши.

— Боже, мы…

Она не закончила. Потому что он притянул её к себе и прижал губы к её губам.

Это не был нежный поцелуй. Это была жадная, отчаянная потребность — та самая, что копилась все эти дни напряжения и страха и особенно сегодня, когда он наблюдал за ней в танце с другим, а она ловила взгляды чужих женщин. Она вырвалась наружу вместе с дождём, вместе с адреналином погони, вместе с осознанием, что они живы, что они здесь, что этот миг — их.

Майра ответила с той же яростью. Её пальцы вцепились в его мокрые волосы, притягивая ближе, глубже. Она кусала его губы, и он отвечал тем же — не больно, а жадно, будто пробуя её на вкус впервые и не мог насытиться. Их языки сплелись в мокром, горячем танце, и Майра почувствовала, как подкашиваются колени.

— Я чуть не убил того парня, — прошептал он, отрываясь от её губ на секунду. — Когда он к тебе прикоснулся.

— Я видела, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его плечи. — Мне понравилось.

— Ревнивая?

— Безумно.

Его рука мгновенно обхватила её талию, прижимая к себе, не давая упасть. Через мокрую ткань она чувствовала жар его тела — нечеловеческий, обжигающий, как печка. Он пульсировал под её пальцами, и это напоминание о том, кто он, только сильнее разжигало огонь.

Он оторвался от её губ, чтобы впиться поцелуями в шею — туда, где билась жилка, где кожа была особенно чувствительной. Майра запрокинула голову, вцепившись в его плечи, и застонала. Звук вышел громким, почти неприличным в тишине сарая, но ей было всё равно. Его губы находили новые места — за ухом, вдоль ключицы, ниже, туда, где мокрый воротник платья открывал ложбинку между грудей.

— Гарри… — выдохнула она, и это имя сейчас звучало как молитва.

Он поднял голову, и в полумраке его глаза горели тем самым золотом — не агрессивным, а глубоким, тёмным, полным желания.

— Я здесь, — прошептал он хрипло. — Я весь здесь. Для тебя.

Его пальцы взялись за шнуровку её платья на спине. Мокрая ткань сопротивлялась, узлы затянулись, и он зарычал от нетерпения — низко, почти по-звериному. Майра рассмеялась сквозь прерывистое дыхание и развернулась, подставляя ему спину.

— Режь, если надо, — выдохнула она. — К чёрту платье.

Она услышала, как он выдохнул — то ли смешок, то ли стон. Потом раздался треск ткани — он не стал резать, просто рванул шнуровку с силой, от которой у любой другой женщины остановилось бы сердце. Платье упало к её ногам мокрой тряпкой, и она осталась в одной мокрой, почти прозрачной сорочке.

Он развернул её обратно, и его взгляд… боги, этот взгляд стоил того, чтобы рисковать жизнью. Он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в этой тьме. Благоговейно и жадно одновременно.

— Ты прекрасна, — выдохнул он.

Она не ответила. Вместо этого она рванула его рубаху, пуговицы разлетелись по сараю с тихим стуком. Под ней была грудь — не рельефная, как у каменных статуй, но сильная, гладкая, с твёрдыми мышцами, перекатывающимися под кожей. И шрамы. Старые, длинные, белые полосы — память о битвах, о которых он никогда не рассказывал.

Она провела по ним пальцами, и он вздрогнул, будто её прикосновение было острее любого клинка.

— Потом, — прошептал он, перехватывая её руку. — Всё потом. Сейчас…

Он не договорил. Он просто подхватил её под ягодицы и приподнял, заставляя обхватить его бёдра ногами. Она вскрикнула от неожиданности и вцепилась в его плечи. Он прижал её спиной к стене сарая — грубой, деревянной, пахнущей смолой, — и впился в её губы новым поцелуем.